(1958–2016)
Филолог, автор работ по истории русской литературы XIX в.; редактор и комментатор подготовленной ею к печати книги Е.П. Ростопчиной «Палаццо Форли» (1993); составитель и научный редактор 1-го выпуска сборника статей: Тургеневские чтения. Вып. 1 / Сост. Г.Л. Медынцева, Е.М. Огнянова; научн. ред. Е.М. Огнянова. — М.: Рус. Путь, 2004); соавтор книги: Василий Соломонов, Елена Грибкова. 1812 год. Битва двух Империй / редактор В.Калмыкова. — М.: Русский импульс. 2012; составитель и комментатор переиздания «Воспоминаний о семье И. С. Тургенева» В. Н. Житовой и автор помещённой там статьи: Грибкова Е. М. Очерки о жизни Варвары Николаевны Житовой. — М.: Гелиос АРВ, 2016). Сразу после окончания филологического факультета Московского университета многие годы (с перерывами) работала в Литературном музее — в Доме-музее Герцена, Доме Аксаковых, в отделе литературы XVIII—XIX вв. В разное время работала также в Библиотеке-читальне им. Тургенева, мемориальном музее Гоголя, редактором журналов «Наша школа», «Клио», «Путевой журнал»; заведовала сектором в НИИ комплексных проблем непрерывного педагогического образования МПГУ. С 2009 — заведующая научным сектором Дома-музея Тургенева на Остоженке (филиала Музея Пушкина — ГМП).
См. подробнее: Полянская Е.В. Памяти Елены Михайловны Грибковой // Тургеневские чтения. Сборник статей: М, «Эконом-информ», 2018, вып. 7. С. 389–391.
Вера Калмыкова
Душа в заветном тексте
Есть люди, будто специально созданные для одного занятия, одной профессии. Они могут работать в разных сферах, добросовестно и даже результативно, но заточены под нечто определённое. Такой была Елена Михайловна Грибкова, в девичестве Огнянова.
Университетский филолог, она могла бы остаться преподавать на кафедре: дар устного слова у неё был редкий, она умела увлекать, захватывать аудиторию. В её случае эмоциональность рассказа сочеталась с точностью фактического материала и оптимальным его расположением. Она тонко чувствовала меру и улавливала состояние слушателей: вот здесь нужно сменить регистр, подать тему под другим углом, здесь заострить внимание, сделав паузу, тут что-то повторить, а в этом месте видоизменить формулировку…
И, конечно, если бы Елена Михайловна осталась преподавать в Университете, у неё появились бы монографии, множество статей, ученики и, возможно, даже своё направление в русской филологии. Свидетельство её несомненного научного дарования — выпущенная в 1993 г. книга Е.П. Ростопчиной «Палаццо Форли», ею подготовленная к печати и откомментированная. Отдельное внимание Елена Михайловна уделяла женской прозе XIX века, писала статьи, выступала на конференциях. Интерес к Ростопчиной привёл её к необходимости обратить внимание на некоторые особенности комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума», которую она комментировала в разные годы, в нескольких статьях, вновь и вновь возвращаясь к тёмным — для нас — местам текста.
А впоследствии основным предметом её исследований стал И.С. Тургенев, его жизнь и творчество.
Елену Грибкову никогда нельзя было заподозрить в конъюнктурности профессионального интереса. Она входила в науку в конце 1980-х гг., когда советская власть пошатнулась, запретные филологические темы из области XX века стали разрешёнными и сонмы коллег устремились изучать их, увлекшись, в том числе, и карьерными перспективами. Но её внимание осталось в веке девятнадцатом — как и в студенческие годы. Всё та же Ростопчина, всё тот же Грибоедов… И главный предмет исследований — Тургенев.
Среди написанного ею практически нет того, что Михаил Гаспаров называл «доклад докладыч» или «статья статьинична»: каждый текст содержит какое-то яркое открытие, догадку, новый поворот темы. На подаренных ей книгах знаменитых ныне авторов — Н.А. Фёдорова, В.К. Кантора, И.П. Золотусского — можно прочитать инскрипты, в которых отдана неформальная дань её способностям. И её перу принадлежат по крайней мере два исследования, которые можно считать абсолютно новаторскими: в более ранний период это статья «Открытие Флоренции» из упомянутой книги Ростопчиной, а в более поздний — масштабные «Очерки о жизни Варвары Николаевны Житовой».
В 2000–2010-е гг. Елена, выступая под своей девичьей фамилией Огнянова, редактировала существовавшие при издательстве «Московские учебники» журналы «Наша школа», «Путевой журнал», «Ларец Клио», пользовавшиеся огромной читательской популярностью. «Путевой» в тогдашних рейтингах СМИ занял место в первой «двадцатке» (да, так!) — позиция весьма почётная, учитывая сотни наименований. Ей было важно сказать каждому, кто мог соприкоснуться с её работой, как прекрасно то, чем она занимается. Журнал «Ларец Клио» представлялся Елене Михайловне волшебной шкатулкой для школьника, интересующегося историей: он открывает обложку, а там драгоценные сведения, россыпь редких фактов… И она подготавливала номер за номером, находила авторов, сама писала статьи. А потом на полках стеллажей не одного школьного учителя та же «Клио» («Моя любимица», — говорила Елена) занимала заметное место среди литературы, наиболее нужной для уроков.
У Елены была особая тяга — соединять слово, рассказ, сюжет с музейным предметом, если возможно, мемориальным. Эта особенность интересно проявилась в работе над «Ларцом Клио»: она придумала сопровождать публикации в журнале небольшими фактологическими врезками о бытовании тех или иных предметов. Приведу одну, чтобы показать, как они выглядели:
В XVIII веке табак нюхали не только мужчины, но и женщины. Е.П. Янькова вспоминала о своей бабушке: «Она нюхала табак, как почти все в наше время, потому что любила пощеголять богатыми табакерками…»
Среди вельмож, собиравших табакерки, были А.Б. Куракин, Я.И. Булгаков и др. Однако «принцем табакерок» признан был князь А.Н. Голицын. В мемуарной литературе упоминаются также имена «больших охотников до нюхательного табаку». Об одном из них, А.П. Ададурове, рассказывает С.П. Жихарев: «Всякое дело мастера боится, — подумал я, — если шталмейстер такой же знаток в лошадях, как и в табаке, то конюшенная часть при дворе должна быть в порядке».
«Тогда нюханье табаку дамами так же было распространено, как теперь куренье папирос», — свидетельствует А.Я. Панаева, вспоминая актрису Е.С. Семёнову, жену князя И.А. Гагарина. «Я видела у неё только маленькую золотую табакерку с каменьями на крышке; она постоянно вертела её в руках и часто из неё нюхала табак» .
Нас с мужем Сергеем Ивановым Елена Огнянова пригласила стать авторами «Путевого журнала», и мы с удовольствием публиковали там статью за статьёй о путешествиях по Средней России, которые тогда составляли самую увлекательную часть нашей жизни. Примерно с шестой статьи Елена заговорила о том, что нам следует сделать книгу. Разумеется, мы согласились… Так появилась «Очень маленькая родина» (2010) с фотографиями Сергея и моими текстами. За «Родинку» мы были удостоены звания лауреатов конкурса «Книга года». Заслуга Елены в этом огромна.
Но ещё раньше, чем работа над статьями для «Путевого», начался наш регулярный обмен текстами, как мы называли, «перекрёстное опыление»: Елена посылала свои статьи мне, я — ей, и мы взаимно правили друг друга. Между друзьями такие вещи рискованны: неловко сделанное редакторское замечание может навсегда испортить отношения. Понимая это, мы как-то сразу по умолчанию приняли: ни на что не обижаться. Как выиграли наши тексты за счёт такой работы, как много мы получили друг от друга!..
В 2012 г. мне посчастливилось отплатить Елене за «Очень маленькую родину» — в издательстве «Русский импульс» выпустить книгу «1812 год. Битва двух империй», в которой опубликованы их с Василием Соломоновым статьи. Работа Елены Грибковой «„Эмигранты“ 1812 года» — очередная продуманная литературоведческая статья с изюминкой, с неожиданной, парадоксальной догадкой. Это одна из «любимых мыслей» Елены, касавшаяся расшифровки остроты Чацкого «смешенье языков французского с нижегородским». Почему, действительно, с нижегородским, а не с ярославским, например?.. Догадка эта, правда, пришла к ней в самом начале профессионального пути. Но каждому поколению читателей она интересна, поскольку проясняет кое-какие темноватые места…
Книга «1812 год. Битва двух империй» стала лидером продаж в «Русском импульсе», и это всегда радовало Елену и наших общих друзей.
Помню, как мы придумывали эту книжку. Понимали, что к двухсотлетию Бородинской битвы будет много изданий и что написано в них будет примерно одно и то же. Нужен был нестандартный ход. Мы воспользовались коллекцией Василия Соломонова, много лет собиравшего изображения, относящиеся к эпохе. Но этого нам показалось мало, и мы сделали раздел «Приложения», где поместили массу сравнительно мало известных материалов, в частности, воспоминания Петра Андреевича Вяземского. Кажется, в советское время публиковалась только одна её часть, фактологическая. Та же, где Вяземский камня на камне не оставил от толстовской трактовки московских событий в романе «Война и мир», с некой стыдливостью замалчивалась: ну как же, критика великого Толстого…
…Однако у каждого свой путь, свои пристрастия. Елена Михайловна была музейщиком, что называется, милостью Божией. Образование вело её в литературные музеи. В любом таком музее, как нигде больше, специалисту есть где развернуться: взаимодействовать одновременно и с текстами произведений, и с людьми (автором, героем или читателем), и с мемориальным или историческим предметом — безмолвным свидетелем эпохи, хранящим, как всегда кажется, следы прикосновений рук былых знаменитых владельцев. Нигде так, как в музее, не видна необратимость и относительность времени: войдя в дом-музей, ты ощутишь, что бывший владелец только что покинул его. Нигде лучше нельзя прочувствовать характер деятеля истории или искусства, понятный благодаря подбору вещей, которыми он себя окружал. Те, кто это понимает, могут работать только в музее.
Вот и Елена Михайловна пробовала многое (и всё у неё получалось замечательно), однако полностью реализовать себя сумела только в музейной деятельности. В ранние годы — в одном из филиалов Государственного Литературного музея, доме А. Герцена в Сивцевом Вражке. Позже — в библиотеке № 2 имени Н.В. Гоголя (ныне мемориальный музей и научная библиотека), где Елена организовала Первые Гоголевские чтения под названием «Н.В. Гоголь: загадка третьего тысячелетия». Сотрудничала в библиотеке-читальне имени И.С. Тургенева. И наконец в 2009 г. возглавила научный сектор Дома-музея И.С. Тургенева на Остоженке, филиала Государственного музея А.С. Пушкина. Сразу после его создания начался увлекательный процесс разработки разнообразных музейных проектов и программ, которые благодаря Елене Михайловне получились и с умом, и со вкусом.
Кстати, о вкусе. В 1998—2004 гг. Елена Михайловна Грибкова была составителем и научным редактором сборника первых после долгого перерыва «Тургеневских чтений», проходивших в Москве в 1998 г. в рамках празднования 180-летия со дня рождения И.С. Тургенева. Сборник этот чрезвычайно похож на подобные и выдержан в соответствии с канонами жанра. Есть, однако, одно серьёзное отличие: в него включены работы художника Владимира Владимировича Домогацкого, автора иллюстраций к произведениям Тургенева, сделанных в 1940–1970-е гг. Причём это не только гравюры, созданные в соответствии с сюжетами, но и виньетки работы Домогацкого — приём, нечасто используемый в современных научных изданиях. Елена Михайловна вместе с художником Ф. В. Домогацким сумела сломать стереотип, отчего «Чтения» только выиграли…
Елена тонко чувствовала магию подлинной иллюстрации или старинного предмета, умела извлекать из молчаливых вещей информацию о персонаже, об авторе, об эпохе. Недаром комплектование фонда для создания экспозиции в доме-музее Тургенева на Остоженке стало одним из любимейших её занятий в последние годы жизни. Врождённый и воспитанный вкус (Елена происходила из старинной московской семьи, дедушка её владел аптекой где-то, кажется, в районе Арбата) помогал её интуиции пробиться сквозь толщи неведения, а высокая профессиональная компетентность — осмыслить и подтвердить догадки. Так ей и довелось совершить несколько открытий, ставших сенсацией в науке о Тургеневе, к которому, как и к Е.П. Ростопчиной, лежала её душа.
Е.М. Грибкова документально подтвердила предположение Н.С. Нечаевой, что на миниатюрном портрете неизвестной из собрания Государственного музея А.С. Пушкина на самом деле изображена мать И.C. Тургенева Варвара Петровна. Надо полагать, что разгадала она и тайну рождения внебрачной сестры Тургенева В.Н. Житовой-Богданович. Исследователь Ирина Чайковская недаром посвятила Елене Михайловне Грибковой свою новую работу, в которой анализирует и развивает её гипотезу о родстве Житовой с И.С. Тургеневым не по материнской, а по отцовской линии.
Но всё это — аспекты исследовательские, а повседневностью её была музейная работа. И мысли о посетителе: что он увидит, о чём потом станет думать? Перед ним простираются витрины с рукописями и экспонатами, на стенах висит множество живописных и графических изображений, иллюстрирующих ту или иную историко-литературную эпоху — или жизнь того, кому посвящена мемориальная экспозиция. Зачастую без экскурсовода экспозиция мертва, особенно если посетитель неподготовленный, любопытствующий, так сказать, с улицы. Очень важно сделать так, чтобы предметы для него заговорили. И здесь талант Елены Михайловны проявлялся в полной мере. Музейная деятельность оказалась для неё уникальным поприщем, на котором её личные и профессиональные качества сливались. Создатель экспозиций, что называется, от и до (начальная стадия — комплектование фондов, поиск и атрибуция предметов, далее научная концепция экспозиции, затем разработка и размещение экспозиции, и наконец — рассказ для туристической группы), она умела не только показать, но и рассказать. Она была нежной и деликатной, и благодаря этому умела чрезвычайно бережно и очень точно располагать предметы. Она была настойчивой, и потому проверяла свои идеи фактами, скрупулёзным анализом реалий и обстоятельств.
Будни музейного работника — это прежде всего экскурсии, по одной, по две в день. Экскурсии надо обдумать, разработать под ту или иную аудиторию. И в последний период жизни Елена писала меньше, чем могла бы, только по этой причине. Однако в немногих её статьях всё же угадывается некоторая драматургия и завершённость той или иной темы: всё-таки она сумела многосторонне осмыслить литературную личность и судьбу той же Ростопчиной, не говоря уже о другой её героине — Варваре Житовой-Богданович.
Конечно, музейщик редко действует в одиночку, обычно это командная работа. Елене Михайловне повезло, рядом с нею были творческие коллеги-единомышленники, и очень хочется упомянуть двух — Генриетту Львовну Медынцеву (Государственный Литературный музей) и Елену Валерьевну Полянскую, заведующую «Домом-музеем И.С. Тургенева на Остоженке».
У Елены Михайловны был творческий дар видеть детали и понимать их значение. Вспоминаю телефонный разговор, произошедший незадолго до её смерти. В звонком и одновременно мягком голосе слышалось торжество, а значит, поняла я, она придумала нечто из ряда вон выходящее. «Знаешь, — сообщила она нарочито вполголоса, специально нагнетая таинственность, — я поняла, что на самом деле Базаров был действительно выдающимся специалистом в своей области». Тут мне пришлось волей-неволей отвлечься от текущих дел и, что называется, проснуться: как бы она могла это понять, если в тексте романа не говорится ни слова про профессионализм Базарова?.. Не в резаных лягушках же дело! В ответ — торжествующе — прозвучало: «Микроскоп!» Дальнейшее объяснение поразило меня простотой и стройностью. В конце 1850-х гг., говорила Елена, в России было чрезвычайно мало микроскопов, буквально единицы. Приобретали дорогую заморскую штуку только врачи, понимавшие перспективы развития медицины. Микроскоп, например, имелся у С.П. Боткина, медика-революционера, кстати говоря, много думавшего о влиянии человеческой воли на организм. Тургенев мог видеть микроскоп у Боткина, с которым общался в одном дружеском кругу. И неслучайно романист снабдил своего персонажа этим предметом, ставшим в тексте деталью, знаковой для современника, но, увы, до поры до времени незначительной, молчащей для нас. Мы-то микроскопы детям в магазине покупаем по первому запросу, при малейшей финансовой возможности…
«Только ты никому не говори, я хочу статью сделать». Елена была совершенно захвачена новой идеей, собиралась исследовать историю всех микроскопов, попавших в Россию к 1859 г., т. е. ко времени действия «Отцов и детей». Вычислила пути, как выследить каждый экземпляр: придумывать такие сложные исследовательские маршруты она умела, будучи человеком азартным и целеустремлённым. О том, какая это была бы интересная статья, можно судить по работе о часах из «Дворянского гнезда».
Меньше чем за год до смерти, летом 2015 г., Елена приехала на несколько дней ко мне на дачу. Мы запланировали массированный сеанс «перекрёстного опыления». Она работала над предисловием к мемуарам Житовой, прекрасно понимая, что ломает стереотипы, и сильно нервничала, боясь показаться бездоказательной. Тем более в качестве одного из аргументов у неё выступало художественное произведение, а именно «Первая любовь» Тургенева, и она понимала: любое неточное выражение — и всё, концепция развалится или не покажется убедительной. А я придумывала комментарии к книге стихов Афанасия Фета «Добро и зло» и тоже порядком беспокоилась — примерно по тому же поводу.
Выглядело всё это так. Елена села в одной комнате, я в другой, меж нами кухня. Некоторое время мы сосредоточенно писали. Потом у кого-то возникало затруднение, и другая по скрипу отодвигаемого стула понимала, что нужно вставать и идти на совет. Мы встречались на кухне, обсуждали возникший казус, вновь разбегались и работали.
Как это было трудно, как это было весело, как интересно! Мозги кипели, мы обе, кажется, искрились. Как мы в те дни любили свою профессию! Мы называли филологию весёлой наукой… Как много запланировали тем летом, что ещё можно реализовать, какие собрать и выпустить книги! Но…
Ей оставалось так мало времени. Последние годы вообще оказались непомерно тяжёлыми: болезнь, смерть близких, вновь и вновь тяжкое, мучительное нездоровье. Она мужественно принимала превратности судьбы и настойчиво сражалась с небытием. За несколько месяцев до смерти по моей просьбе прочитала блистательный доклад «Иван Тургенев — редактор Афанасия Фета» . Увлекла своей идеей происхождения Варвары Житовой психолога Р.Ф. Теперик: та, со своей стороны, нашла версию Е.М. Грибковой вполне правдоподобной. Буквально за полтора месяца до кончины, уже очень плохо себя чувствуя, собрала последние силы, чтобы поехать в Петербург поработать в архивах в связи с подготовкой новой экспозиции дома-музея Тургенева.
27 мая 2016 года Елены Михайловны Грибковой не стало.
Как хотелось бы издать книгу её статей. Мысль о том, что следует собрать самые интересные её статьи в отдельной книге, пришла в голову Алле Владимировне Безруковой, давнишней коллеге Елены Михайловны. Книга давно подготовлена и — вот уже несколько лет ждёт издателя.
Я верю, что он найдётся.
Те, кто помнит Елену, услышат за каждой строчкой её особый нежный тембр, старомосковскую интонацию. И каждый вспомнит что-то своё, связанное с нею, и заново переживёт яркий день жизни. Для меня это — воспоминание о том, с каким азартом моя воспитанная, аристократичная подруга выигрывала на интернет-аукционах. И летний день на даче — не помню, в каком это было году, должно быть, в 2008, — когда мы почему-то принялись собирать яблоки, и занятие это отчего-то привело нас в состояние буйного веселья. Мы хохотали не переставая. Вокруг нас было столько счастья, и сами мы были — счастье.
__________________________________________________________________
О Лене Огняновой
С Леной Огняновой мы сошлись сразу же после знакомства у нас на Петровке, в Нарышкинских палатах Высоко-Петровского монастыря, заговорив о Тургеневе, которым она занималась с университетских времён (писала диплом по «Стихотворениям в прозе»), а я — с начала работы в музее. Она, впрочем, попала в Музей Герцена и успешно прослужила там несколько лет (одновременно водила экскурсии по экспозиции Гоголя в Доме Аксаковых), пока — отчасти по моей вине — не покинула Герцена ради Тургенева и не перешла в Библиотеку-читальню им. Тургенева, с которой я была в большой дружбе и даже входила в попечительский совет библиотеки.
Случилось это так. Татьяна Евгеньевна Коробкина, тогдашняя заведующая библиотекой-читальней попросила меня порекомендовать ей специалиста по Тургеневу. Я сразу подумала о Лене и передала ей это предложение, но посоветовала ни в коем случае не покидать музей, а оформиться в Тургеневке по договору. Однако Т.Евг. сумела убедить Лену (та ей сразу понравилась), что иначе как на постоянную работу она не сможет её взять. (Между прочим, по договору в Тургеневке работал М. Б. Шапошников до Лены, а потом — Татьяна Соболь). Я не ожидала от Лены такого быстрого решения и как ни старалась её отговорить, видимо, желание вернуться к Тургеневу пересилило мои аргументы.
С этого времени мы подружились и стали часто видеться, т. к. Тургеневка была мне вторым домом и я не пропускала там ни одного важного события. С Леной мне было легко и мы мгновенно понимали друг друга, говорили на одном языке. Ни с кем я не находила такого взаимопонимания, как с ней. Ей очень подходила романтическая фамилия — Огнянова: она сразу загоралась, на лету схватывая мысль и блестяще развивая её. Но случалось, так же быстро остывала, ей становилось скучно и её увлекала другая идея. Будто торопилась, чувствуя, что судьба отмерила ей короткий срок. Позднее она сменила фамилию на прозаичную — Грибкова, за что я бестактно бранила её, не понимая подоплёки.
Умница, талантливая, тонкая, интеллигентная, добросовестная и обязательная, где бы Лена ни работала, она прекрасно справлялась со своими обязанностями и создавалось впечатление, что ей всё давалось легко и она буквально порхает по жизни, которая её, однако, отнюдь не баловала. Она рано лишилась матери, её воспитывал любимый отец, но хозяйство вела она, рано привыкнув к самостоятельности. После смерти отца и незадолго до её кончины муж Игорь (у них была прекрасная семья) внезапно умер, оставив её вдвоём с дочерью. Мне кажется теперь, что он не смог пережить мысль о смертельной болезни Лены (у неё был рак, с которым она мужественно боролась до последнего дня) и умер поэтому раньше неё.
Лена никогда не жаловалась, характера была скрытного, миролюбивого и уступчивого, при всей общительности, хотя в принципиальных вопросах, особенно в профессиональных, была непоколебима. Была не лишена честолюбия, ей нравилась светская жизнь, особенно роль хозяйки салона, она даже придумала и вела целый цикл интереснейших вечеров — литературных и музыкальных. Не говорю о профессиональной среде, где она чувствовала себя, как рыба в воде, и где её хорошо знали и ценили; регулярно участвовала в научных конференциях.
Лена не походила на других — не могу определить чем — что-то в ней было нездешнее, несовременное. При этом она свободно ориентировалась в практической жизни и окружающей обстановке, отличалась дипломатичностью, легко сходилась с людьми, следила за модой.
Мы вместе с ней и с хранительницей тургеневского фонда в ГЛМ Татьяной Соболь подготовили в библиотеке-читальне выставку к 180-летию со дня рождения Тургенева, а потом по материалам состоявшейся там международной научной конференции составили первый выпуск из серии «Тургеневских чтений» (М.: Рус. Путь, 2004).
Через несколько лет она вернулась в Литературный музей (в наш отдел XIX века, куда зазвала её снова я), где мы с ней приняли участие в работе над постоянной экспозицией к 2000-летию Рождества «В чём моя вера…».
Не теряли мы с Леной связи и во время её редакторской работы в журналах (она опубликовала у себя несколько моих статей). Только сейчас, вспоминая Лену, я осознала, что почти 20 лет мы не разлучались профессионально, пусть и не всегда работая бок о бок.
У меня была страстная — казалось, чисто маниловская — мечта (Лена была трезвее меня и не строила иллюзий) о её будущей работе в доме Тургенева на Остоженке, задолго до того как его передали Музею Пушкина (ГМП). И когда эта несбыточная мечта неожиданно осуществилась, я сразу предложила Наталье Ивановне Михайловой (зам. по науке ГМП) взять Лену в дом-музей Тургенева. Отрадно — хотя это слабое утешение, — что последние 7 лет вознаградили её: она занималась тем, о чём могла только мечтать. Я стала постоянной гостьей тургеневского музея, она продолжала посещать Литературный, и мы регулярно с ней виделись.
Последней нашей общей работой была тургеневская выставка в ГМП «Среди людей мне близких и чужих…» (2013). В сентябре 2012 мне было сделано лестное предложение — принять участие в выработке концепции юбилейной выставки Тургенева к 195-летию со дня рождения и 130-летию со дня смерти. Работали мы втроём: Елена Полянская (замечательная заведующая музеем Тургенева, филиалом ГМП), Елена Огнянова (заведующая сектором по науке в музее Тургенева) и я. Между нами сразу возникло удивительное, редкое взаимопонимание. Обычно создание экспозиции сопровождается ожесточёнными спорами.
Два ярких впечатления о двух телефонных звонках связаны в моей памяти с Леной Огняновой. Одно радостное: Лена сообщает мне о своей неожиданной версии происхождения Варвары Житовой, доказывая, что та была дочерью не Варвары Петровны Тургеневой и домашнего врача А.Е. Берса (будущего отца С.А. Толстой, жены классика), по давнишней, отвергнутой многими версии, а отца Тургенева — Сергея Николаевича и княжны Екатерины Шаховской. Я сначала опешила, но потом, когда она привела мне подробные доводы, пришла в восторг, настолько её версия показалась мне убедительной. К счастью, она успела её изложить в подготовленном ею переиздании «Воспоминаний о семье И.С. Тургенева» В.Н. Житовой.
Другое впечатление страшное: Лена Полянская сообщает мне по телефону о смерти Лены Огняновой. До сих пор оно разрывает мне сердце.
Символично, что последний раз втроём мы встретились на страницах седьмого номера Тургеневских чтений: всего несколько страниц разделяют мою статью о нашей совместной выставке и некролог Елене Грибковой (Огняновой), написанной Еленой Полянской.
