(1936–2014)

Историк литературы, культуролог, музейный эксперт, первый руководитель лаборатории музееведения ГЦМСИР (1978–1983), один из создателей фестиваля «Интермузей», главный редактор журнала «Советский музей» (1983–1993), с 1993 до 2014 — главный редактор журнала «Мир Музея».
В 1960-е до середины 1970-х — заведующий отделом литературы XIX в. в Государственном Литературном музее (в Нарышкинских палатах Высоко-Петровского монастыря).

Автор работ по русской литературе XIX в., в частности о жизни, творчестве и иконографии Салтыкова-Щедрина, Тургенева и др.; автор-составитель (совместно с Е.Г. Вансловой) альбома «Литературные места России» (М., 1987), один из авторов альбома «Гоголь. Тургенев. Достоевский: когда изображение служит слову» (М., 2015). Был в числе авторов сборников информационно-методических научных трудов «Музейное дело в СССР». Возглавлял отдел музеологии НИИ культуры Министерства культуры РСФСР (позднее Научно-исследовательский институт Музееведения); в 1978–1983 — лабораторию музееведения, созданную на базе Центрального музея революции СССР в целях проведения научных исследований методологии, теории и методики основных направлений музейной деятельности, истории и организации музейного дела страны, разработки и внедрения современных научных принципов в музейную практику. Под его руководством подготовлены «Краткий словарь музейных терминов» (около 200 терминов; М., 1974) и словарь «Музейные термины» (около 600 терминов; М., 1986). В 1983 возобновил регулярный выход журнала «Советский музей» (основанного в 1931 и закрытого в 1940; с 1993 журнал носит название «Мир Музея») — одного из старейших специализированных музееведческих периодических изданий; в 1983–2014 — его главный редактор и идеолог. Член редакционной коллегии «Российской музейной энциклопедии» (в 2 томах М., 2001). Вместе с Татьяной Кибальчич, генеральным директором Центра культурных программ, информации и культурно-туристских проектов «Москва-Медиа-Тур» — автор и организатор ежегодного Международного музейного фестиваля «Интермузей» (проводится с 1999); разработал его положение и устав, предлагал разные форматы его проведения.
В 2015 редакция журнала «Мир Музея» в память о своём главном редакторе учредила премию имени Ю. П. Пищулина.
______________________________________________________________________

Генриетта Медынцева
Счастливейшие годы в музее

Никогда не забуду, как меня принимали в музей. Настал долгожданный день — тогдашний директор Литературного музея А.Д. Тимрот назначил мне аудиенцию. Во время разговора я выразила давнишнее страстное желание попасть в музей Достоевского (филиал ГЛМ), не мысля для себя другого места работы. Но тут совершенно случайно, как рояль в кустах, явился «на смотрины» зав. отделом XIX в. Юрий Петрович Пищулин, который увёл меня в отдельную комнату и не успела я слова молвить, как он очень искусно, употребив всё свое красноречие, убедил меня пойти к нему в отдел. Я была в некоторой растерянности от такого поворота событий, не зная, кем мне придётся заниматься (а вдруг, не дай Бог, революционными демократами, которыми, как потом выяснилось, занимался он сам), но когда Ю.П. спросил, не имею ли я ничего против Тургенева, я успокоилась, хотя никогда прежде им не увлекалась. Так решилась моя судьба.

Отдел XIX в. был удивительным и бедовым, а Ю.П. Пищулин идеальным заведующим. Нас было 9 человек (восемь девок, один — Жора Дурман), все молодые и прекрасные (три девочки со школьной скамьи, одна — красавица Женечка Варенцова — с 5-го курса университета, остальным не было и 30). Все мы, по молодости лет, отличались независимостью и своенравием, но Пищулину явно нравилось выступать в роли укротителя строптивых, и жилось нам дружно и весело. Чувство юмора у него было отменное. (Окантовщик Толя Пискунов дал нам игривое прозванье «монастырские девочки», а Шахалову, между прочим, любовно величал барыней). Ю.П. был наделён редким чутьём и так подобрал себе сотрудников, что в отделе нашем царили мир да любовь: я не помню никаких серьезных ссор и принципиальных разногласий. Да и люди всё были яркими и незаурядными — и что замечательно — при разности характеров и темпераментов сложилось гармоничное содружество, настоящий цветник и внешне и метафорически. Пищулин был тонким психологом и к каждой из нас у него был свой подход, сложилось разное ко всем отношение: то снисходительное, как к ребёнку, то уважительное, то насмешливое, то серьёзное, то нежное, то сдержанное, но никогда не безразличное, пренебрежительное. С Жорой Дурманом его связывала мужская солидарность. Он терпеливо сносил наши выходки, эскапады и глупости. Мне кажется, для него это была хорошая «педагогическая практика», пригодившаяся ему в дальнейшем. Трезво оценивая каждого, он каждому отдавал должное. Если человек был восприимчив и доверчив, Ю.П. незаметно старался его «воспитывать», но так, чтобы тот даже и не догадывался об этом. Уважая его должность, мы не смотрели на него снизу вверх, а за спиной безобидно сплетничали. В то же время его чувство собственного достоинства, исключавшее фамильярность и панибратство, заставляло относиться к нему с пиететом. Одновременно в профессиональном общении между нами царило равенство.

Каждая подготовленная кем-то из нас тема обсуждалась всеми сотрудниками вместе с Ю.П. дружески, тактично, но и придирчиво. Экскурсии не прослушивались, Ю.П. щадил наши нервы, но умел так ловко подслушивать, что мы этого и не подозревали, и все оставались довольны. Тогда шёл поток экскурсий и лекций, отнимавших много сил; хватало и экспозиционной работы (помимо юбилейных выставок, регулярно обновлялась постоянная экспозиция и устраивалось множество однодневных выставок к вечерам в музее и за его пределами).

Ю.П. был начисто лишён начальнических инстинктов, он будто старался не надоедать нам, не смущать своим присутствием и не попадаться лишний раз на глаза. У него и отдельного кабинета-то не было, а лишь отгороженный шкафами угол в нашем запаснике, где мы и работали, а собирались и общались (ну и болтали, разумеется) в другой комнате — служившей чем-то вроде приёмной, — где дежурил кто-то из нас, где постоянно звонил телефон, приходили и уходили посетители с вопросами и мы сами туда то и дело заглядывали, решая неотложные дела.

У Юрия Петровича был счастливый характер: нрава он был спокойного, уравновешенного, добродушного. Не помню, чтобы он раздражался, хоть раз повысил голос и обидел кого-то из нас. При своей неизменной доброжелательности был сдержан и скрытен — никогда о себе ничего не рассказывал.
Ненавистное слово «трудовая дисциплина» не звучало в наших стенах (пока, впрочем, к нам в палаты не переехало начальство и Шахалова время от времени не произносила на всякий случай ритуальную фразу, явно лишь по долгу службы). Да и не было в этом никакой надобности: порядок и дисциплина диктовались самим строем нашей музейной жизни. Дежурный не мог опоздать утром к определённому часу, чтобы не заставлять ждать сторожа; второй дежурный, сменявший его на телефоне и на записях экскурсий, не мог заставлять ждать своего коллегу; мы не могли опоздать на свою экскурсию или лекцию, чтобы не заставлять ждать своих слушателей; не могли опоздать на вечер, заседание или конференцию, если отвечали за них, и пр. и пр. Остальные находились там, где того требовала работа: в фондах, библиотеках, архивах или дома, если трудились над текстами или сочиняли концепции выставок. Сами составляли графики дежурств, учитывая интересы каждого. Так что порядок неукоснительно поддерживался самым естественным образом, не требуя никаких напоминаний. Своего рода самоуправление. Никакой казармы. Нам удивительно легко дышалось, благодаря умному и незаметному руководству Ю.П. Пищулина. Мы чувствовали себя совершенно свободными и одновременно защищёнными — как за каменной стеной. Это непередаваемое чувство. Его уход из музея мы пережили как удар.

Юрия Петровича я всегда вспоминаю с неизменной глубокой благодарностью и любовью. Он буквально нянчился со мной, терпеливо обучая музейным премудростям, заставляя осваивать разные жанры, приучая выступать на публике перед широкой аудиторией, в чём сам был мастер. Чуть не за ручку водил на некоторые выступления, когда я первое время буквально дрожала от страха… Я пришла в музей одной из последних и наверняка мои подруги-коллеги успели до меня пройти подобную школу. Но уже некого спросить…

И хотя под началом Юрия Петровича я работала не больше 4 лет, это время мне кажется до сих пор самым счастливым и я не устаю его вспоминать. Своему счастью я радовалась буквально каждый день и благословляла судьбу.

Последний раз я видела его на вернисаже выставки «Мир Достоевского» в Нарышкинских палатах, которая, говорят, произвела на него впечатление. Народу было столько, что мы не успели даже словом перемолвиться… Не прощу себе, что в суете не нашла его, нашего бывшего любимого заведующего, среди приглашённых и сама как одна из авторов не показала ему выставку. Вопиющая бестактность, негостеприимность и неблагодарность.

Ю.П. Пищулин был настолько скромен, что о его месте в музейном сообществе мы узнали только после его смерти. Знали лишь как редактора журнала «Мир музея».
__________________________________________________________________

Из воспоминаний сотрудников редакции журнала «Мир музея»
«Старик говорил добро» // Мир Музея. 2024. № 5.

Дарья Рудановская
Я начала работать в «Мире Музея» в 2005 году. Скажем прямо, сначала Юрий Петрович Пищулин произвёл на меня довольно сложное впечатление. Так получилось, что у нас собралась новая молодая команда, и мы стремились наполнить наши публикации зарождавшимися тогда в музейном сообществе новаторскими идеями. <…>

Насколько я сейчас понимаю, главное, чего не без оснований опасался Юрий Петрович, — превращения музея в развлекательный центр, утраты значимости музея как носителя глубокой культуры. Но нам казалось, что он живёт устаревшими представлениями и не готов к каким-то значимым изменениям… Наши будни превратились в отчаянную борьбу с Юрием Петровичем. У него на столе всегда была папка под названием КЧМ («К чёртовой матери»), в ней нередко оказывались наши творения, потом — если совсем нечего было публиковать — частично из неё извлекавшиеся. Многое нам всё же удавалось напечатать, но немало текстов Юрий Петрович категорически не принимал.

В 2007 году я ушла из журнала — отчасти по личным причинам, отчасти потому, что мне казалось, что нужно менять журнал, а Юрий Петрович не был готов на «революцию», которую мы так хотели устроить. Я продолжала поддерживать связь с коллегами. Знала, что у журнала начались большие финансовые трудности, казалось, вот-вот его не станет. Но каким-то невероятным образом находились решения, и журнал продолжал не просто существовать, а, как я видела уже со стороны, развиваться и становиться лучше.

Я стала видеть Юрия Петровича совсем по-другому — как непоколебимую основу, как человека с жёсткими принципами, не соглашающегося на компромиссы (например, на слияние с другими изданиями, у которых больше денег). И то, что когда-то мне казалось излишним упрямством, негибкостью, стало видеться крепким стержнем, на котором всё держится. Вероятно, в этом противостоянии наших новаторских идей и традиционной основы и рождалось что-то значимое и важное.

Я очень благодарна Юрию Петровичу за этот интереснейший опыт и за прекрасный журнал.

Ксения Сергазина
…В редакцию Юрий Петрович приходил первым, а уходил из неё последним — внимательно читал все присланные в редакцию статьи, правил заголовки, следил, чтобы столичные авторы не затмевали региональных музейщиков. Приоритетными для нас всегда были статьи сотрудников малых музеев.

Иногда я приходила советоваться — Юрий Петрович выслушивал, задавал вопросы и отвечал на мои всегда кратко и точно, часто — на вырост. Встречи в кабинете были очень насыщенными, хотя и краткими. После одной такой встречи можно было пару месяцев работать спокойно. И ещё… там мы говорили серьёзно. А в редакции, в соседней комнате, много смеялись, смотря номер. <…>

Встречи по средам старались не пропускать без особых на то причин. Отпусков тоже не было. Иногда мы подстраховывали друг друга — и показывали номер Юрию Петровичу по очереди. Он никогда не спрашивал, кто где и почему кого-то нет на редакции, но мы почему-то знали, что кворум ему важен. Чувствовали. Относясь к нему с большой бережностью и большим почтением, мне кажется, мы многое понимали без слов. И теперь эта привычка быть на связи без слов очень помогает (мне кажется, он по-прежнему где-то рядом).

Дарья Сабинина
О Юрии Петровиче Пищулине нам читали лекции в РГГУ, на кафедре музеологии. В начале 2013 года мне предложили как волонтёру поработать в журнале, который он возглавлял, — и я тут же согласилась. Но была смущена: в редакции я воспринимала всех звёздами, к которым нельзя запросто обратиться с вопросом, а Юрий Петрович так и вовсе казался небожителем — ведь он организовывал огромные мероприятия, выставки, международный музейный фестиваль, возглавлял единственный профессиональный музейный журнал России.

<…> Все статьи он вычитывал внимательнейшим образом — материал, который шёл в номер, перед редакционным собранием ему распечатывали. Как сейчас помню его, почти неподвижно сидящего на фоне окна в редакции, с белыми листами в руках, бросающего живой и тёплый взгляд из-под очков. В его кабинет я заходила реже: казалось, своими вопросами я отвлекаю его «от более важных дел». Позже я поняла, что всё, касающееся журнала, было для него важным.

Мне очень хотелось влиться в созданную Юрием Петровичем семью («рабочая семья» здесь, действительно, более точное слово, чем «команда»). Помню, гордилась, что стою за стойкой журнала «Мир Музея» на фестивале «Интермузей», как, услышав в редакции рассказы об организации первых фестивалей, пересказывала их однокурсницам — историкам искусства. Конечно, мне повезло — быть лично знакомой с человеком, который вошёл в учебники российского музееведения при жизни. Жизни, которая от переживаний за своё дело оборвалась раньше, чем могла бы…