(1939–2007)

Внезапная смерть Нонны Марченко была не просто печальным событием, а ударом для всех, кто хорошо знал её. А знал её весь музейный мир Москвы и Петербурга.

Нонна Александровна проработала в Литературном музее около 30 лет (1965–1995) и почти 10 лет — в Государственом музее А. С. Пушкина (1997–2007). Ученица выдающихся ученых С. М. Бонди и Ю. М. Лотмана, она приобрела навыки точного, скрупулезного анализа текста, любовь к изучению культуры в разных — художественных и бытовых — проявлениях, привычку к системному мышлению, простоту и ясность в изложении.

В ГЛМ она прошла прекрасную школу старого поколения музейщиков (Т. Г. Динесман, В. Г. Смолицкого, Г. В. Коган), заставших блистательную плеяду таких корифеев музейного дела, как Н. П. Анциферов и Н. П. Пахомов, и в свою очередь сама старалась продолжить лучшие традиции. Она поддерживала связи с авторитетными специалистами из других музеев и стремилась развивать профессионализм у своих коллег, вовлекая их в музейное сообщество. Ей удавалось привлечь к сотрудничеству самых ярких историков и теоретиков культуры, поднимая этим научный статус музея. Самим своим существованием она создавала вокруг себя особую эмоционально-интеллектуальную атмосферу, втягивая окружающих в орбиту своих интересов и пробуждая в них творческие силы.

Научный сотрудник отдела XIX века, потом его заведующая и, наконец, заведующая изофондами XVIII–XIX веков, она никогда не прекращала заниматься экспозиционной работой, участвуя во всех крупных выставках — именно здесь в наибольшей степени проявлялись все её способности: знание литературного быта, трепетная любовь к вещам, умение мыслить не отвлечённо, а музейными образами.

Нонна Марченко — автор многих статей на музейные и культурологические темы, публикаций музейных материалов. Как специалист-текстолог она принимала участие вместе с Ю. М. Лотманом в работе над изданием «Писем русского путешественника» Карамзина в серии «Литературные памятники». В соавторстве с Ю. М. Лотманом и Е. В. Павловой ею был подготовлен альбом «Лица пушкинской эпохи в рисунках и акварели. Камерный портрет первой половины XIX века» (М., 2000. Совместное издание Государственного музея А. С. Пушкина и Государственного литературного музея). Незадолго до смерти она закончила и сдала в печать книгу о путешествиях.

Нонна Александровна отличалась не только высоким профессионализмом, но и литературной одаренностью, художественным чутьем, чувством стиля и языка. Она владела редким даром — сочетанием исследовательского подхода и строгого научного анализа с подлинным талантом популяризатора и страстью к просветительству, стремлением сделать явления культуры всеобщим достоянием. Она унаследовала эти качества от обоих своих учителей — Бонди и Лотмана, а специфика музейной работы способствовала их развитию.

Она умела просто, ясно и доходчиво, не заигрывая с читателем, выразить самое сложное содержание, делая его интересным и для школьников, и для специалистов. Её брошюра о Гоголе в издательстве «Детская литература» (М., 1979) в серии «Выставка в школе» не утратила до сих пор своего значения и сегодня воспринимается без всяких скидок на время. А книга «Приметы милой старины. Нравы и быт пушкинской эпохи» (М., 2001), вышедшая недавно вторым изданием, не просто увлекательно написанная, но и обобщившая огромный материал, может служить справочником по истории литературного быта первой половины XIX века. Столь же свободно владела Нонна Марченко и устным жанром, будь то экскурсии, лекции, выступления на конференциях и вечерах или же многочисленные радиопередачи по истории русской культуры, в которых она выступала в качестве автора и ведущей.

Не менее замечательны, чем профессиональные, были и личные её качества: она вызывала всеобщую любовь, нежность и уважение своим неизменным благородством, самоотверженностью, тактом, терпимостью, умением общаться с самыми разными людьми, и главное — внутренним горением.

Опубликовано: Звено 2007. Вестник музейной жизни: ГЛМ / Сост. Е. Д. Михайлова, С. П. Князева — М.: 2008. С. 190–191.

Ты навсегда осталась такою в моей памяти…

В Литературном музее есть и были прекрасные, интересные люди, заслуживающие много хороших слов и воспоминаний. Но и среди них Нонна Марченко занимает совершенно особое место, выделяясь даже на этом ярком фоне.

Мне, знавшей её и связанной с ней, как ни с кем другим, со студенческих лет, со второго курса университета, не приходилось встречать существа столь необыкновенного, возвышенного и утончённого. Не помню никого, кто бы при первой встрече произвел на меня такое впечатление — эта минута навсегда врезалась мне в память, словно видение. Я не устаю рассказывать об этом нашим общим друзьям. Дело было в старом здании университета, на Моховой, в начале учебного года. Я вхожу в тогдашнюю Коммунистическую аудиторию, и навстречу мне спускается по ступенькам зала незнакомая юная студентка, как мне объяснили, новенькая, после академического отпуска. Она была хрупкая и изящная, с тонким, худеньким лицом, заключённым в рамку чёрных волос, освещённым огромными, прозрачными, как озера, светло-зелеными глазами, прекраснее которых я не видела. Туалет её тоже обращал на себя внимание строгой простотой и изысканностью. Белая в полоску накрахмаленная рубашка со стоячим воротничком, манжетами и запонками и узкая юбка придавали графическую законченность всему силуэту.
Она будто явилась из другого мира (как мне помнится, в ней было что-то от образов Метерлинка). Я была так поражена и очарована, что сразу бросилась к ней знакомиться, и с этого момента наша тотчас завязавшаяся дружба (она стала мне больше чем сестрой) никогда не прекращалась.

Родом она из Краснодара, но в ней никогда не чувствовалось ничего провинциального, ни в речи, ни в манере держаться, скорее ощущалось что-то европейское. Её отличала гораздо большая образованность, чем нас — курс, который ей по болезни пришлось оставить, был значительно интереснее нашего и успел оказать благотворное на неё влияние. Она страстно увлекалась искусством и музыкой и жадно впитывала всё, что можно было извлечь из занятий в университете, в том числе на искусствоведческом факультете, куда она ходила слушать некоторые лекции. Накрепко связали нас с ней семинары и спецкурсы нашего незабвенного учителя С. М. Бонди.

Под стать изысканной внешности были её нравственные и психологические качества. Деликатная и тактичная до болезненности, самоотверженная во всем, с душой, открытой окружающим, и буквально бросающаяся на помощь, постоянно испытывающая чувство вины за то, что кому-то чем-то не помогла, кого-то чем-то невольно обидела, готовая всё взять на себя. Душа её не знала отдыха, она вся была устремлена ввысь; житейские невзгоды не затемняли и не искажали её возвышенного облика. Самым характерным для неё было сочетание этой надземности, идеализма в высоком смысле слова с известной трезвостью и рациональностью, склонностью к точным наукам, любовью к порядку и систематизации. Эта трезвость помогала ей в профессиональной работе и в житейских трудностях, которые — так уж сложилось — ей приходилось мучительно преодолевать всю жизнь и которые раньше времени свели её в могилу. Впрочем, она сама слишком не щадила себя ни в чём и никогда. Но даже бесконечные будничные, бытовые заботы и дела не приземляли её, словно преображаясь и одухотворяясь у неё в сознании.

Она была создана из другого материала, драгоценного и нежного, но стойкого — подобно диковинному цветку, держащемуся на гибком и прочном стебле. Её хрупкость и нежность скрывали волю, неуёмную энергию и целеустремленность, и их не смогли сломить ни внешние невзгоды, ни внутренние драмы.

И как же все её любили! Друзей и знакомых у неё было множество, и в московских, и в петербургских музеях, и не только в музеях. Кому она только не помогала, профессионально, морально или практически. Она будто входила в вашу жизнь и навсегда оставалась в вашем сердце.

Думаю, все, кто её любил, испытывают подобное тому, что ощущаю я с её такой внезапной смертью, буквально похитившей её у нас. Помимо естественного горя утраты, эта смерть что-то непоправимо изменила внутри меня, лишила чего-то мне органично присущего, части моего я…

Потребность записать эти отрывочные впечатления вызвана не только желанием поделиться ими с теми сотрудниками, которые мало знали Нонну Марченко, и оставить этот образ в памяти музея, но и надеждой восстановить то, что разрушила во мне её смерть, как бы вернуть её в мою жизнь. И я надеюсь, что хоть в какой-то степени мне удалось выразить чувства многих любивших её.

Г. Медынцева. Сентябрь 2007

Т. Соколова. Ученый, знавший цену повседневному труду

Вадим ПЕРЕЛЬМУТЕР

ПОКУДА ОТЗВУКИ СЛЫШНЫ…

«Наша связь основана не на одинаковом образе мыслей, а на любви к одинаковым занятиям».

Пушкин — Катенину, сентябрь, 1825

…«Надо устроить вечер», — сказал Лев Озеров.

Была ранняя весна семьдесят шестого. Мы сидели у него в кабинете. И я рассказывал о Вяземском. О том, что литературная репутация, этакий эстетический трилобит, историческая окаменелость, о которой некогда писал Иван Розанов, сыграла привычную для неё злую шутку с этим поэтом. Что не только предсмертный лирический цикл, сочувственно отмеченный позднейшими читателями, но и весь пост-пушкинский Вяземский, чуть не вдвое дольше, чем «при Пушкине», писавший стихи, — не совсем тот, совсем не тот поэт, каким принято его считать — и читать. Что… Впрочем, обо всём об этом я потом написал книгу, она вышла полтора десятка лет назад, пересказывать — вкратце — нет смысла.

Добавлю только, что упомянул я и о разговорах на эту тему — в Питере — с двумя лучшими знатоками творчества Вяземского, с Максимом Гиллельсоном и Лидией Гинзбург, — и оба равно решительно с моими соображениями не согласились.

(Гиллельсон потом, рецензируя для издательства составленную мною книгу лирики Вяземского, попенял на чрезмерное увлечение «поздними» сочинениями — в ущерб полемически-остроумным хрестоматийным пьесам пушкинской поры. Однако через несколько лет, в начале восьмидесятых, он подготовил двухтомник Вяземского, где щедро представил позднюю лирику и написал о ней совсем не то, что было сказано в его же монографии-диссертации конца шестидесятых. А в восемьдесят шестом и Гинзбург, предваряя том «Библиотеки поэта» своею старой статьей, добавила к ней целую главу о позднем Вяземском, оспорив, хоть и не без оговорок, собственные — полувековой давности — письменные размышления на эту тему. О беседах наших оба, вероятно, забыли, бывает. Да теперь это и неважно, так, к слову, не более того…)

Озеров счёл, что именно вечер даст возможность «поверить теорию практикой», испытать найденное и обдуманное в библиотеке, архиве, за письменным столом — на публике неплохо подготовленной, способной и слышать, и думать, и спорить. В Литературном музее. И медлить не стоит. Он как раз завтра собирается на Петровку, и если я подойду туда часам к пяти, познакомит с директором, Натальей Владимировной Шахаловой, тут же всё и решим…

И решили. Шахалова кликнула секретаршу, попросила пригласить Нонну Александровну Марченко, представила нас друг другу, дала понять, что она — «за», а дальше — сами, сами…

Знала бы она — сколь протяжённым окажется это «дальше»…

Спасибо Озерову: он определил и наладил наши дипломатические отношения. Шахалова меня не любила. Но, как говаривала Юнна Мориц: «Редактор не должен меня любить. Он должен меня печатать».

Наталья Владимировна ни разу не почтила своим присутствием затеянные нами действа, но и не помешала ни одному из них. Впрочем, речь тут не о ней…

Мы встречались раза четыре — обсуждали то ли план, то ли программу вечера, прикидывали — кого пригласить, то есть кто будет говорить. Получалось ни шатко, ни валко. Пока Нонна не спросила: о чем, собственно, будут говорить сии потенциальные ораторы?
Странный вопрос. Разумеется, о том, что было после Пушкина. О тягостной немотной паузе — и появившихся после неё стихах, каких прежде не бывало:

…Красноречивы и могучи
Земли и неба голоса,
Когда в огнях грохочут тучи
И с бурей, полные созвучий.
Перекликаются леса…

О блистательно задуманной Вяземским и с грохотом провалившейся попытке во второй половине пятидесятых, в пору реформ Александра Освободителя, сделать цензуру гласной и тем самым обессмыслить и обессилить её, попросту говоря, освободить от крепостной зависимости не только крестьян, но и писателей, заодно лишив лукавых оправданий:

Пенять цензуре нам некстати,
Нам служит выручкой она:
За наши пошлости в печати
Она ответствует одна…

О том, что господствующее общее мнение движется справа налево. И попытка прочертить прямую линию жизни ведет из «вольтерьянцев» в «консерваторы», в одиночество, в отчуждение от младших, много младших современников, не то ли с Пушкиным случилось бы, проживи он столько, сколько Вяземский…

О «Старой записной книжке», в которой удивительным образом до сих пор не распознали сочинения мемуарного, разве что Набоков одарил своего Пнина замыслом «написать Petite Histoire русской культуры, где собрание русских курьёзов, обычаев, анекдотов и так далее было бы представлено таким образом, чтобы в нем отразилась в миниатюре la Grande Histoire — Великая Взаимосвязь Событий». То есть именно то, что сделал Вяземский на исходе дней своих.

Да много о чём еще, происшедшем в те сорок с лишним лет…

Я читал стихи, цитировал письма и записки, говорил, говорил, говорил… А когда выдохся, Нонна подытожила: никто больше не нужен. Будет монолог. Вот, примерно, такой, как сейчас. Но ведь мы же вечер проводим — не доклад. А это и будет вечер, возразила она: единая — и неожиданная — концепция, но разные мысли, жанры, интонации…

И никакой «экспозиции» — только портрет Вяземского. Из поздних.

Нервничал я ужасно. Настолько, что в первый и в последний раз решил всё написать — и читать. Накануне выступления просидел за столом чуть ли не до рассвета, навалял, как сейчас помню, восемнадцать страниц. Правда, сочинился не текст, скорее конспект. От которого отвлёкся, едва произнес три-четыре начальных фразы. А листки те стали чем-то вроде первого наброска будущей книги.

Говорилось легко. Потому что слушали — и слышали. Публики собралось изрядно, знакомые лица — островками. И вопросы задавали — всё по делу.
После вечера «избранные» собрались в рабочей комнате, за чаем. И Нонна сказала, что «всё получилось», напрасно, мол, волновался. Но тут же возразила себе: не напрасно, конечно, такое только и может получиться — на нерве.

А прощаясь, предложила: давайте «придумаем» что-нибудь еще.

Придумали. К осени того же года. Вечер Случевского.

С меня взятки гладки: пришёл — сказал — ушел. А Нонна рисковала — и понимала, что рискует. Потому что подобных резкостей по адресу «искровцев» и прочих разночинцев-народников, травивших поэта-одиночку, на поверку оказавшегося предтечей русского символизма, на Петровке, 28, — публично — прежде не слыхивали.

И еще потому, что проведены были внятные параллели с Серебряным веком — и приведенные моим другом, режиссером Лесем Танюком два артиста тогдашнего его — Пушкинского — театра читали «отзвуки» поэзии Случевского: стихи Волошина и Блока, Ахматовой и Гумилева, Ходасевича и Заболоцкого…

Что остается от всех этих вечеров, выставок, концертов, спектаклей? Только воздух, растворивший сказанное, исполненное, услышанное, увиденное. Вдох — и выдох.

И опавшие листья приглашений, каталогов, программок.

Аркадий Штейнберг говорил, что среди бесчисленных маринистов настоящих было только двое: Тёрнер и Айвазовский. Все прочие писали море — выразительно, красиво, эффектно. Но только эти двое умели писать воздух моря, его дыхание.

Я пытаюсь написать о воздухе…

Год спустя. Осень семьдесят седьмого. Волошинский вечер — к столетию.

Первый после смерти Волошина вечер его поэзии состоялся в январе семьдесят третьего, в набитом под завязку Малом зале ЦДЛ. И длился — абсолютный, видимо, рекорд — добрых пять часов, почти до полуночи, пока маленький и пронзительно-крикливый дежурный администратор Дома не пригрозил вызвать милицию и выдворить публику силой. Событие мгновенно обросло слухами, впрочем, реальности не переплюнувшими. Скандал, однако, никому не был выгоден, разве что меня, к организации вечера имевшего некоторое отношение, оргсекретарь Московского писательского союза — отставной генерал КГБ — Виктор Николаевич Ильин распорядился впредь не подпускать к «цэдээльским мероприятиям».

Резонанс тем не менее последовал — и неожиданный. Негласный запрет на имя и творчество Волошина не то чтобы снят был, но как-то шелушиться стал, что ли, и постепенно — местами — облез: на Пречистенском бульваре — в Союзе художников — прошла выставка Волошинских акварелей, два с половиной года (!) пролежав в типографии — и в цензуре! — увидела-таки свет книга «Максимилиан Волошин — художник», появились и публикации стихов.

Наконец, в начале семьдесят седьмого вышел томик стихотворений и поэм в малой серии «Библиотеки поэта». Конечно, без самых весомых сочинений последних пятнадцати лет жизни. Зато с предисловием автора весьма неожиданного, в близости к Волошинским имени-творчеству прежде не замеченного, но то ли парторга, то ли заместителя оного в ИМЛИ, Л.А. Спиридоновой, кандидатскую степень получившей за диссертацию об истории «Сатирикона», в отличие от «эсерской» однофамилицы, литературоведа вполне «эсэсэсэрского», допущенного в святая святых «закрытости» — занятию писателями-эмигрантами и поездкам по сему поводу за рубеж.

Упоминаю об этом столь подробно потому, что в замысле нашего вечера Лидии Алексеевне Спиридоновой отводилась неведомая ей самой, но важная, ответственная роль. Но про то — когда очередь дойдет…

Юбилей отмечали не пышно, но и не скрытно, если не с генералами от культуры, то, по меньшей мере, с полковниками во главе. В Большом зале ЦДЛ вечер вел Сергей Наровчатов. Полтора десятка выступающих, музыка, поющий Козловский. В Доме Художника, что на Кузнецком мосту, зал поменьше и не так многолюден, а на сцене — пятеро: секретарь Союза художников, если верно помню фамилию, Кузин, Сергей Шервинский, Алексей Сидоров, Наровчатов, опять же, и Евгения Завадская.

Всё было чинно-благородно, в поисках консенсуса, вроде бы, преуспели. Секретарь писательского Союза изрёк, что Волошин «остался и умер на советском берегу». А представитель — официальный — художников дополнил, что и картинки его вполне вписываются, так сказать, в контекст пейзажной живописи русской-советской.

И неясным осталось — для непосвященных: почему же так долго молчали-то?..

Про то и заговорили мы с Нонной — я и приятель мой тогдашний Юра Трифонов (он впоследствии прозу стал писать-печатать и от двойного тезки своего отмежевался, взял, если не ошибаюсь, фамилию матери — Кувалдин). Уговаривать не пришлось, единственное сомнение выказала: как «замотивировать», ежели спросят — почему на Петровке вечер устраивают, где восемнадцатый-девятнадцатый века, поэт ведь — из двадцатого?

Договорились, что сошлётся на «традицию гражданственности», цепочку протянет: Радищев — Пушкин — Некрасов — Волошин, когда не «гражданином быть обязан», но потому и «гражданин», что «поэт». А кроме того, Волошин, верно, самый историчный из поэтов двадцатого века, из истории русской — для стихов — черпал полными горстями, у него — героями поэм — и Серафим Саровский, и Аввакум, и Епифаний. Так что где же и представлять его, как не в этих древних стенах. И тем легче сие излагать, что — чистейшая правда. Она сказала, что это наглость, конечно, но пусть не она, а ей объясняют: почему «не так». Ну, запретят, в крайнем случае, переживём.

«Доводы» не понадобились — обошлось.

Готовились быстро, но основательно. Тщательно — «сюжетно» — подобрали выступающих. Небольшую — один зал — выставку акварелей, одна к одной, составили, в центре — крупно — фотопортрет, прямо в зал, на публику, глядящий. Сделали макет «Приглашения»: втрое складывающийся разворот-буклет, шесть малоформатных страничек, а на них, кроме собственно приглашения и списка выступающих, — и фото коктебельского Дома Поэта, и портрет хозяина Дома, и акварель, и большой фрагмент не печатавшегося прежде «Дома поэта», и отрывок из, опять-таки, не публиковавшейся Волошинской статьи.

Юрина жена, Аня Ильницкая, полиграфист, служила тогда в издательской конторе «Патент», где-то в районе Киевского вокзала, взялась пристроить заказ у себя, проследить, чтобы качественно отпечатали. Надо только, коль скоро тексты помещены, получить «добро» от цензуры.

Вдвоем с Нонной поехали к цензору. Приняла нас женщина лет пятидесяти, словно под копирку похожая на тех озабоченных чиновниц, что привыкли мы тогда видеть в жилконторах. Выслушала, глянула на «макетный» листок, порылась в своих папках и сообщила, что… для «Приглашений» любого рода, от квадратика-«билета» до вернисажного буклета, «главлитовской» — цензорской — печати-подписи не требуется, они печатаются «под ответственность организаторов». Я попросил записку-ссылку на сей счет — для типографии, там ничего подобного не выпускали, могут не знать. Она понимающе кивнул, выписала бумажку, шлёпнула печать, расписалась…

Неожиданный сюжет получил продолжение. Я рассказал его своему другу Захару Давыдову, одному из считанных тогда «волошиноведов», и он с тех пор ко всем вечерам и выставкам, какие устраивал у себя в Киеве и в Крыму, где регулярно бывал, даже к самым малым, совсем «камерным», стал выпускать неподцензурные буклеты — с неопубликованными стихами Волошина, автопортретами, акварелями, фрагментами статей и писем, воспоминаний современников, этакий легальный «самиздат».

Когда, лет двенадцать спустя, открылась в Москве, в церковке на углу Поварской и Нового Арбата, нашумевшая Волошинская выставка, самой большой её витрины едва хватило, чтобы вместить целую библиотечку таких изданий.

Но вернусь от эха к звуку.

…Бывшая большая трапезная Петровского монастыря полным-полна. Между столом, где разместились выступающие, и первым рядом публики полуметра не будет. Вечер ведет Аркадий Штейнберг. Ошую — приехавший из Коктебеля Владимир Купченко, Юрий Трифонов, автор этих строк. Одесную — Лидия Спиридонова и географ, доктор наук Юрий Ефремов. И тем, дальним от меня краем стол придвинут почти вплотную к стене, выбраться туда из-за него, выйти из зала — проблема: не протиснешься, чуть не весь первый ряд придется на ноги поднять, в центре внимания оказаться. Сделано это обдуманно, специально. Потому что Спиридонова, ни о чем не подозревающая, охотно откликнувшаяся на предложение блеснуть речью о юбиляре, — «идеологическая» защита, партийный щит музея и лично Нонны Александровны Марченко. Так придумали мы с Трифоновым, Нонну предупредили, что рассаживаем неспроста, но сказали не всё — зачем лишний раз волновать человека, она и так понимает, что предприятие рискованное, Спиридонову встретила с особенной любезностью, как-никак ИМЛИ, «фирма»…

Напряжение было таково, что и тридцать с лишним лет спустя помню всё подробно, до мелких деталей, могу описать — кто и как одет был и причесан. Так бывало, когда получал на одну ночь что-нибудь из «тамиздата», триста-четыреста страниц. Прочитанное запоминалось намертво, фрагментами — дословно, много позже, когда издано было, оказалось в свободном и безопасном доступе, перечитывать было — без надобности…
Начинает Штейнберг — мгновенно прибирает внимание зала к голосу, говорит замечательно, акустика здесь превосходная, читает стихи: «В дождь Париж расцветает», «Обманите меня, но совсем, навсегда», потом — из «Путями Каина»:

…Смысл воспитанья —
Самозащита взрослых от детей.
Поэтому за рангом палачей
Идёт ученый комитет компрачикосов,
Искусных в производстве
Обеззараженных,
Кастрированных граждан…

Зал замирает. «Товарищ Спиридонова» глядит на оратора слегка тревожно, он тут же меняет регистр — звучит «Микеланджело», перевод из Верхарна.

Купченко — о Коктебеле, об архиве, об идее создания музея, завершает, естественно, «Домом поэта».

Трифонов говорит коротко, читает дольше, выбрал стихотворений пять, исполнение — под стать выбору, даром ли занимается он в студии Ясуловича, где не только спектакли ставят, но и поэтические вечера проводят.

Четверть часа перерыва-перекура, звать обратно в зал никого не приходится — все нетерпеливо, чуть не мгновенно рассаживаются. Черед Спиридоновой. Она эмоционально, с нажимом, исполняет вариации на тему того, что уже написала в предисловии, стихов не читает, но подчеркивает, что поэт не просто был «невраждебен» к власти, а принял её, что «Волошин умер советским поэтом», вероятно, это — «домашняя заготовка», потому что в финале фраза повторяется. С восклицательным знаком.

А потом у дальнего угла стола, в двух шагах от нее, поднимается Валерий Хлевинский. И читает «Россию». Первое публичное исполнение поэмы.

…Великий Петр был первый большевик,
Замысливший Россию перебросить,
Склонениям и нравам вопреки,
За сотни лет, к её грядущим далям.
Он, как и мы, не знал иных путей,
Опричь указа, казни и застенка
К осуществленью правды на земле…

В центре Москвы, под сводами бывшего монастыря, это звучит совсем неплохо…

Можно представить, как нелегко после этого пришлось Ефремову, но он справился — умно и темпераментно размышляя о «космогонии» Волошина, о его пантеизме, о метафизике творчества.

Концепция «советского поэта» рассыпалась — в пыль…

Когда всё кончилось, Спиридонова, перехватив меня тут же, у стола, закатила форменный выговор, дескать, знай она, что тут будут такое, ни за что бы не пришла. «Ну, что вы, Лидия Алексеевна! — с самым невинным, на какой только был способен, видом, возразил я. — Ничего такого, чего вы раньше не читали, не знали, здесь и быть не могло». И добавил, что вообще-то, я бы предпочел, чтобы Волошин не «умер советским поэтом», а ещё немного пожил…

Было ясно, что распространяться в ИМЛИ о своих впечатлениях она не станет, не доносить же на себя, когда вот-вот предстоит защита докторской. И оставалось только надеяться, что среди публики не найдется другого доброхота-стукача. По счастью, не нашлось.

Впрочем, Нонна отнеслась к той опасности спокойно: дело сделано, а ежели что — отобьемся.

В ней не было ни капли «диссидентства» политического. Но любовь к поэзии включает в себя инакомыслие — по определению.

Это не было смелостью. Просто хотелось — хоть иногда — нормально подышать…

Еще два слова — о Спиридоновой. Год спустя она защитила докторскую. А в конце семьдесят девятого была откомандирована в Париж — выступать на конференции, посвящённой столетию со дня рождения Евреинова.

Много позже, в девяносто третьем, в Париже, Ефим Григорьевич Эткинд рассказал мне, что в самом начале своего выступления Спиридонова напомнила собравшимся, что в эти же дни — еще один столетний юбилей: Иосифа Виссарионовича Сталина.

Эткинд, ведший то заседание, был вынужден её прервать, заметив, что Лидия Алексеевна, вероятно, перепутала конференции.

Воротившись в Москву, я потешил этой байкой Нонну. И тогда она вдруг сказала, что именно с того, с Волошинского вечера, давным-давно, она знает, что мы — свои…

Эпизоды, фрагменты, пунктир… Стройная фабула воспоминаний — плод воображения, художества. Дорога не запоминается — остаются вешки, впечатления, эхо пройденного.

Я лишь недавно сообразил, что почти всё историко-литературное, сделанное за двадцать лет, до середины девяностых, было так или иначе связано с Нонной.

Ей пришлось заниматься в музее не тем, скажу осторожней — не совсем тем, к чему тянулась и готовилась в университетские годы. Она сумела это полюбить, но всё же, думается мне, с удовольствием ушла с Петровки в Хрущёвский переулок, заведовать музейными фондами от восемнадцатого до начала двадцатого века.

Почти сразу после этого, в восемьдесят первом, появился там и я. Закончил книгу о Вяземском — и отправился подбирать иллюстрации к ней.

Коль скоро о поэте речь, то и рифмы естественны. С Вяземского началось знакомство. Теперь мы пили чай, разговаривали, работали «на Чертолье», в трех минутах ходьбы от располагавшегося некогда в начале Пречистенки обширного Колымажного двора, где он родился.

Длинный полутемный коридор, пещера, полная сокровищ. Теми, что меня интересовали, «девятнадцатым веком», ведала Елена Малиновская. Позже она призналась мне, что ужасно трусила — та работа стала для неё первой по-настоящему профессиональной. И то, что занималась ею — от начала до конца — об руку с Нонной, было школой.

Получал я и подарки нечаянные. Так, однажды, придя в условленный час, был представлен в коморке, служившей чем-то вроде столовой, приветливой даме преклонных лет, оказавшейся недавно вышедшей на пенсию многолетней хранительницей одного из фондов-запасников Ленинки, что в Химках. И там, у неё, на стеллажах, с конца тридцатых нетронуто покоилась… библиотека трех поколений князей Вяземских, от Андрея Ивановича до Павла Петровича, что вывезена была из Остафьева, когда в одночасье прихлопнули тамошний музей-усадьбу, и считалась давно распылённой по разнообразным книгохранилищам…

Оформлявший книгу о Вяземском художник Олег Айзман, внимательно перелистав принесённый мною «материал», порасспросив о доброй половине картинок, сказал, что за два десятка лет книжной своей деятельности ни разу не видывал столь подробной, эффектной, профессиональной работы.

Моя заслуга в том была не так уж и велика. Мне повезло…

Несколько лет спустя, уже в перестроечное время, там же, в Хрущёвском, возникал образ однотомника Владислава Ходасевича «Колеблемый треножник». Книги, о которой Нина Берберова сказала профессору-слависту Джону Малмстаду — и попросила, при случае, передать мне,-- что лучшего издания Ходасевича она не видела.

Думаю, что она имела ввиду, конечно, не только «тексты», их подбор и композицию, но — более того — те без малого две сотни иллюстраций — портреты, фотографии, рисунки, автографы, обложки и титулы, с инскриптами и без, редких книг,- которыми стихи и проза в книге подсвечены и высвечены.

И тут не обошлось без хитростей. Хранительница этого фонда (начало двадцатого века) Наталья Кайдалова на несколько месяцев убыла во Францию. Заглянуть в её «хранение» заведующая отделом Н. А. Марченко могла разрешить, но для работы в этом фонде («самовольного», в отсутствие хранителя, перелистывания десятков и десятков папок, отбора, пересъемки) требовалась «виза» директора, получение коей выглядело сомнительным. И Нонна предложила: пусть в издательском письме будут указаны другие фонды — девятнадцатый век и «фотографии» (которыми по сию пору ведает Татьяна Шипова), в конце концов, мало ли что может «побочно» понадобиться для такой книги. «Ну, а когда книга выйдет?» — спросил я. «Тогда и будем думать. Да и забудет к тому времени директор».

Мой приятель и бывший коллега по журналу Александр Банкетов, возглавлявший в «Советском писателе» редакцию, где делалась книга, с видимым удовольствием подписал эту «липу». И я получил «кайдаловский» фонд в свое распоряжение.

И пока всё не перерыл, приходил, хотел сказать «как на работу», но нет, просто, без «как», дважды в неделю, по вторникам, когда у себя в редакции не бывал, и пятницам, когда не появлялся там «главный». Сидел часами, показывал и обсуждал «находки», Нонна — по документам — выясняла их «музейное происхождение».

В передышках, по обыкновению, пили «чай с разговорами». На сей раз не в «столовой», а в соседней комнатке без окон, где едва умещались стол и три стула. И еще один Ноннин подарок. Однажды, явившись туда, обнаружил на стене, где прежде висел какой-то натюрморт с фруктами, портрет Ходасевича, написанный в девятьсот пятнадцатом его племянницей Валентиной, ныне — один из самых известных его портретов. Под ним с тех пор и сиживал — за чашкой чая…

Найденное — примерно десятая часть вошедших в том иллюстраций, но — ключевая. Не только потому, что там хранятся почти все основные портреты Ходасевича и несколько уникальных фотографий, но и, главным образом, потому, что довольно внятно вырисовалось дальнейшее: что ещё можно искать — и найти — и где искать. Вкупе с тем, что тогда же было отобрано и отснято в РГАЛИ, оно было передано Алексею Наумову, и он уже довёл дело до конца, добавив, конечно, и свои, очень интересные разыскания…

Два шага-реплики «в сторону». От Хрущевского.

Отступление первое. В те дни посетил меня приехавший в Москву на несколько месяцев — поработать в библиотеках и архивах — американский славист Роберт Сильвестр. Тот самый, что еще в пятидесятых вместе с Берберовой подготовил и выпустил в эмигрантском «Издательстве имени Чехова» книгу Ходасевича «Литературные статьи и воспоминания». То бишь личность для меня почти легендарная. Рассказал, что нравится ему хозяйничать в однокомнатной квартирке, которую снимает, ходить по магазинам (действие происходит, напомню, в конце восьмидесятых, кто жил тогда в Москве, о магазинах вспоминает не без дрожи), варить борщ, яичницу жарить. Что в Ленинке работая, сделал открытие: существовал такой в русской поэзии никем толком не замеченный и потому не исследованный жанр, называется «романс», и были даже «классики жанра», авторы, когда-то известные, но совершенно забытые, например, Ратгауз. У меня, правда, на столе в соседней комнате лежала составленная Валентиной Мордерер и Мироном Петровским и подготовленная к сдаче в издательство, которое, впрочем, ещё не было найдено, рукопись тома «Русский романс на рубеже веков», однако мне, кажется, удалось сохранить серьезный вид внимательного слушателя. Потом сообщил, что знаком с некоторыми моими публикациями, связанными с Ходасевичем. И поинтересовался — чем теперь занимаюсь. Да тем же, чем всегда, отвечаю, всем, что мне интересно, от Ломоносова до Шенгели. Он кивнул. Почему-то произнес слово «компаративистика». И видимо потерял ко мне интерес. Только спросил, не знаю ли «случайно», где бы он мог увидеть портрет Ходасевича работы Валентины Михайловны, а также познакомиться с другими ее картинами и архивом. Записал, что картины, по завещанию, отошли к вдове академика Капицы, архив — к вдове Всеволода Иванова, Татьяне Владимировне, я продиктовал оба телефона. А потом позвонил Нонне — не покажет ли портрет? И передал ему трубку — договариваться о встрече. На том и расстались.

Вечером следующего дня — звонок. Нонна. «Ты мне странного какого-то американца прислал, — говорит, — он перед портретом поахал, потом я ему другие „наши“ изображения Ходасевича показала, он повертел их и спрашивает: а кто у вас Ходасевичем занимается? Отвечаю, что ты. „Его я знаю, — кивает. — А из специалистов?“ И я растерялась»…

У нас потом это присказкой стало. Надо что-то выяснить-уточнить, например, о Мандельштаме. Я предлагаю: «Спросим у Гаспарова». Нонна не упускает случая: «А из специалистов?»

Отступление второе. Том Ходасевича готов к отправке в типографию, в Ленинград. В художественной редакции «Советского писателя» на трёх больших, сдвинутых по такому случаю столах художник Алексей Томилин разложил иллюстрации — в том порядке, в каком будут напечатаны. Книга, понятно, получится, увы, не такой красивой, как эта «выставка», развернутая на пару часов. Народу издательского набралось человек пятнадцать — событие! Мы с Алёшей Наумовым даём пояснения. А в соседней, смежной и темноватой комнатке, за своим столом сидит главный художник издательства, Владимир Медведев. Он уже всё это видел, одобрил и сейчас занят какими-то своими срочными делами.

Внезапно — никто не заметил, как он вошел, — у стола возникает директор издательства, Владимир Ерёменко, невысокий, плотный, солидный, из бывших работников ЦК партии. «Что это у вас? А, Ходасевич… Да-да… Очень много… Мне тут из Ленинграда звонили, сказали, что книга получается слишком дорогая, никто не купит. Так что надо бы сократить всё это. Наполовину. А лучше — на две трети»… Не то, чтобы приказ, так, весомое указание, привычка дважды не повторять…

И тут я вижу — боковым зрением — возникающую тень: Медведев медленно поднимается из-за стола и так же медленно, тяжело ступая, направляется к директору. Он на полторы головы выше, много шире в плечах, хотя привычно сутулится, сильные кисти длинных рук сжимаются в кулаки. Он надвигается на директора, нависает над ним и вбивает в него слово за словом: «Вас поставили сюда руководить культурным делом! Вы, конечно, в нём ничего не понимаете! Так хотя бы вид должны делать, что думаете! И не позориться!» И Ерёменко ежится, пятится к двери, исчезает…
Книга вышла такою, как была задумана.

А история эта имела «в фондах» большой успех…

Последней крупной музейной работой Нонны стала выставка к двухсотлетию Вяземского. Осень девяносто второго. Сивцев-Вражек. Дом Аксаковых.
Время смутное, не до культуры. Денег — меньше, чем в обрез. О каталоге — нет речи. РГАЛИ, отпочковавшийся некогда от Литературного музея, прежде безотказный, на сей раз не дал на выставку ни-че-го. Ссылались на проблемы со страховкой, оплатить которую некому. Думаю, отговорка — работать тогда, за совсем уж ставшую условной «зарплату», мало кому хотелось.

Обошлись без них.

Я, признаться, не помню другой такой согласованной, бесконфликтной, увлечённой работы над выставкой. А ведь делали её, кто от начала до конца, кто — фрагментами, десять человек. И у каждого — своё представление о том, каков должен быть результат.

Я всегда больше любил не вернисаж — и не канун его, когда всё уже готово и можно выдохнуть, перевести дух, но самое начало, которое всего ближе к искусству, где целое возникает раньше отдельных частей, и только потом художник пытается реализовать, воспроизвести его — из того, что удается сыскать, придумать, получить в свое распоряжение, суметь, наконец. Оно никогда не будет таким, как увиделось впервые. И критика может автора оцарапать раздражающе, но не более того, потому что он знает — как могло быть, а критик — лишь то, как получилось.

Так было и здесь: из туманных поначалу идей, из разговоров, из этих звуковых колебаний воздуха постепенно проступил отчетливый графический контур, и картинки, вещи, бумаги стали вписываться, включаться в него, стали аукаться, перекликаться, создавать собственные, подчас неожиданные сюжеты…

Пять залов, из коих лишь один — «Пушкинский». Акцент — на вторую половину жизни. Маршрут — от Остафьева до Баден-Бадена.
На вернисаже — не протолкнуться. Нету лишь музейного начальства. Но оно и к лучшему — так раскованнее, более в духе героя торжества.
Нонна радостна и тревожна одновременно: приехала приглашенная ею Наталья Николаевна Гончарова — из лучших знатоков культуры той эпохи, прежде всего, портретной графики, но и костюма, нравов, взаимоотношений, ситуаций и прочего, из чего и происходит понимание. За консультациями к ней, в Исторический музей, — очередь. Нонна числит её среди своих учителей (и далеко не она одна — многие музейщики, девятнадцатым веком занимающиеся). Почтительно сопровождает по всей выставке, ловит каждое слово, ждёт общей оценки, на которые Гончарова, как всем известно, не щедра. И, дождавшись, подлетает ко мне: «Ей понравилось! Очень!».

На следующий день — конференция, к ней готовились, едва приступили к выставке, параллельно, всё это время. Редкий случай — все, кого хотели мы видеть-слышать, не только согласились выступить, но и пришли, ничто не помешало.

Десять докладов… плюс реплики, вопросы, обсуждение — полный рабочий день с перерывом на обед. И ни одного «дежурного», компилятивного выступления, все подготовлены специально к этому дню, все — по делу. Тоже нечасто бывает.

Гончарова — тоже здесь. Рассказывает об исследовании попавших когда-то из Остафьева в их музей рисунках П.Ф. Соколова — о трёх карандашных портретах-набросках, в которых ей удалось опознать Карамзина, его жену и — гвоздь программы! — самого князя Петра Андреевича. Шторы задернуты, свет погашен, на экране проектора — диапозитивы. О каждом — подробно, с указкой: характер штриха, позволяющий судить о времени рисунка, угадываемые детали костюма, черты сходства с другими портретами художника и отличия от них. Очень профессионально и убедительно.

В перерыве Гончарова уезжает. Нонна подходит ко мне: «Как тебе Наталья Николаевна?» — «Очень интересно. Вот только…» — «Что?» — «Это — не Вяземский. Хотя доклад, сам по себе, совсем неплох». — «Но почему?» — «Потому что — не он. Соколов должен был весьма посредственно рисовать, чтобы допустить столько несходств с другими портретами, их, сама знаешь, немало. А он был портретист замечательный». — «Тогда — кто это?» — «Не знаю. По-моему, ошибка понятна: Гончарова для своих атрибуций привлекла только домочадцев, и была бы права, если не об Остафьеве говорить, а о московском доме Вяземских. А в Остафьеве обыкновенно бывало немало гостей, и подолгу. Соколов несколько раз жил-рисовал у Вяземских именно в Остафьеве: мало ли кого набросал. Тут надо выяснять — кто бывал там одновременно с ним, добывать изображения, сравнивать, что, конечно, дело невозможное. Так что ответа на твой вопрос не существует»…

От великого до смешного…

А потом была книга. «А.С. Пушкин. „Евгений Онегин“ в силуэтах В. Гельмерсена».

Книга Нонны.

Она обнаружила в фондах пожелтевшую вёрстку, перелистала, вгляделась, полюбила. Документ за документом, шаг за шагом проследила драматическую судьбу книги и трагическую — автора замечательных иллюстраций.

Василий Васильевич Гельмерсен, скромный библиотекарь Эрмитажа, попробовав однажды на досуге изготовить картинку-силуэт, увлёкся этим делом и через несколько лет стал мастером. Его работы понравились пушкинисту Н.О. Лернеру, и тот задумал издать таким образом, верней сказать, в таком образе «Онегина». Книга была сделана в конце девятьсот десятых годов. Но издание тогда не состоялось. Вторая попытка была предпринята Литературным музеем в тридцать седьмом, к столетию со дня гибели Пушкина. И тоже не удалась. Четыре года спустя третья попытка почти увенчалась успехом. Книга была свёрстана, подписана к печати. Пятого июня 1941 года…

А Гельмерсен еще в начале тридцатых пополнил массу зеков на строительстве Беломорканала, и след его затерялся в ГУЛАГе. Дату смерти Нонне выяснить не удалось…

(Написав эту фразу, я подумал, что сейчас, полтора десятка лет спустя, поиск может оказаться успешней. И позвонил в Москву Никите Охотину. Ему понадобилось несколько минут, чтобы, раскрыв «Мартиролог» петербургского «Мемориала», сообщить, что Василий Васильевич Гельмерсен был расстрелян девятого декабря 1937 года в одном из Карельских концлагерей.)

У меня в конце восьмидесятых — начале девяностых был недолгий, но бурный «роман» с издательством «Московский рабочий»: пригласили в редсовет, к рекомендациям прислушивались. И я переговорил об этом «Онегине» с Ириной Мстиславовной Геникой, редактором первой сделанной мною книги Сигизмунда Кржижановского. Она заинтересовалась. Через несколько дней привёл к ней Нонну. Но познакомить не успел — они глянули друг на друга удивленно: «Ира»… — «Нонна»… Оказалось, что были сокурсницами в МГУ. Но с тех пор не встречались…

Нонна включила в книгу статьи А.М. Эфроса и А.А. Сидорова, написанные для второй и третьей попыток издания, добавила небольшой очерк о Гельмерсене Э.Ф. Голлербаха, написала и сама, по моему, превосходно.

Геника попросила меня сочинить отзыв о предлагаемой книге — для обсуждения на редсовете и включения в план. И, прочитав написанное — тут же, у нее за столом, сказала, что, вероятно, это — самая короткая «внутренняя рецензия» в издательской истории.

Там было две строки: «Ознакомившись с предлагаемой Н.А. Марченко книгой, я считаю, что выпуск её в свет сделает честь издательству „Московский рабочий“».

…Я раскрыл подаренный экземпляр, прочитал надпись: «Дорогой Вадим! Без Вас — ничего этого не было бы»… С чего бы это вдруг — «на Вы»? После десятка лет — «на ты». Нонна пожала плечами: «Сама не знаю. Мне показалось, что так — торжественней. Все-таки — дебют»…

В девяносто пятом она ушла из музея. В одночасье. После короткого и резкого разговора с директором. Подробностей не знаю. Не расспрашивал, решив: захочет — сама сообщит. Но она сказала только: «Больше не могу»…

Переживала этот разрыв тяжело, рубец, по-моему, так до конца и не затянулся. Хотя совсем скоро уже работала по соседству: Наталья Ивановна Михайлова пригласила её в Пушкинский музей.

Мы перезванивались. Она говорила, что привыкает потихоньку, чувствует себя неплохо. Через несколько месяцев позвонила: «Знаешь, и вправду — всё к лучшему. Я теперь занимаюсь тем, чем давно хотела: много читаю, думаю, пишу»…

Так появилась книга «Приметы милой старины». Я поздравил Нонну. Но к подарку отнёсся не без опаски: ну, что, казалось бы, ещё можно добавить к целой библиотеке, созданной на тему «быта и нравов пушкинской эпохи» чуть ли не за столетие? Конечно, сумею придумать всякие хорошие слова, но ведь мигом распознает, что утешаю, чутьём Бог не обидел.

Оказалось: очень даже можно — без этой книги библиотека не полна. Написано тонко, умно, свободно. Хорошо. Интересное чтение, сытное.
Позвонил — и всё это сказал. Она смутилась: «Знаешь, я ведь робела»… — «Ну, я и отзыв написал, правда, совсем короткий». — «Прочитаешь?» — «Естественно».

Что нам печалиться судьбою,
Покуда отзывы слышны
Из тех краев, где мы с тобою —
Приматы милой старины!..

Пауза. Потом — сквозь смех: «Спасибо»…

Тринадцатого апреля две тысячи седьмого я пригласил Нонну на свой вечер — в клуб «Улица ОГИ», что на Петровке, 26, во дворе, «строение» номер какой-то, не помню точно. Когда сговаривались, вдруг — ко взаимному недоумению — выяснили, что не виделись больше двух лет, только перезванивались, когда я появлялся ненадолго из своего туманного германского далека, что двух моих последних книжек она не знает…

Будний день, все — с работы. Транспорт в Москве — известно какой. Я предупредил устроителей, что начну получасом позже назначенного — чтобы опаздывающие не мешали ни мне, ни публике. Чуть ли не в последний момент — звонок по мобильному — Нонна, говорит, что никак не может найти этот самый клуб. Я объяснил. Она появилась пять минут спустя, с подругой, познакомила, посетовала, что заблудилась. В двух шагах от места нашей первой встречи, от музея, где прослужила (мне слышится тут «служение», а не «служба») четверть века. В зале устроилась рядом с Ириной Николаевной Врубель, с которой издавна приятельствовала, а я дружил тридцать лет, с тех пор, как впервые пришел к ней, в Пушкинский музей.
После чтения и вопросов-ответов слушатели стали раскупать разложенные организаторами на импровизированном прилавке мои книжки. Автографы, разговоры, лестная суета…

Нонна подошла на минутку — поблагодарить и попрощаться, жаль, что не может задержаться, но домой ещё добираться — далеко, долго.

Созвонимся…

Часом позже, зайдя в кафе на Никитском бульваре, глотнуть кофе и отдышаться, позвонил Врубель — выслушать впечатления, это было у нас вроде традиции, она бывала на всех моих вечерах. И заодно узнал от нее, что Нонна хотела купить мои книжки, но денег с собою не захватила. Я даже слегка обиделся на неё: почему не сказала мне запросто, что за деликатность такая! И тут же отправился к Ирине Николаевне, благо, близко, в Староваганьковский, оставил-надписал обе книжки, Нонне за ними зайти — с Пречистенки — не проблема…

Воротившись к себе, около полуночи, набрал номер. Ей всегда можно было звонить допоздна — «сова». Она обрадовалась, заговорила о вечере, потом о домашних своих заботах, о внуке, о мытарствах с изданием новой книги. Голос шелестел усталостью. Я сказал, чтобы забрала у Врубель книжки, что неправильно — вот так, не встречаться, но теперь уже не успеем, послезавтра улетаю домой, снова прилечу в конце осени — отмечать столетие Штейнберга, непременно свидимся, поговорим…

Не поговорили…

январь—февраль 2009
Мюнхен

Список опубликованных трудов Нонны Александровны Марченко

(Составитель — Б. Морозов)

1977

1. Русская литература XVIII—XIX вв.: Путеводитель [Гос. Литературного музея] / Автор-сост. М. 24 с.
1979

2. А. С. Пушкин и его современники. Портреты из собрания Гос. Литературного музея. Каталог выставки, посвященный 180-летию со дня рождения А. С. Пушкина / Автор-сост. М. 62 с. (совм. с Е. А. Алексеевой, И. В. Гавриковой, З. В. Гротской, М. К. Засс, Е. В. Малиновской, Т. В. Соколовой).

3. Жизнь и творчество Н. В. Гоголя. Материалы для выставки в школе и детской библиотеке. М.: «Детская литература», 1979. 14 с. + 25 л. илл. Стереотипное переизд. М., 1980.

1980

4. Бумаги Андрея Ивановича Тургенева // Из истории русской и советской литературы. Новое и забытое. Сб. Гос. Литературного музея. М. С. 7–32.

5. Книги декабриста М. И. Муравьева-Апостола // Там же. С. 33–45.

1983

6. Портреты В. А. Жуковского в коллекции Гос. Литературного музея // Новые материалы по истории русской и советской литературы. Сб. научных трудов [Гос. Литературного музея]. М. 1983, С. 7–21 (совм. с Е. В. Малиновской)

1984

7. Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. / Подгот. изд. Л.: «Наука» (серия «Литературные памятники»), 1984. 718 с. (совм. с Ю. М. Лотманом, Б. А. Успенским).

8. История текста «Писем русского путешественника» // Там же. С. 607–612.

9. Изобразительные материалы в историко-литературной экспозиции // Историко-литературная экспозиция. Принципы научного построения. Сб. научных трудов [Гос. Литературного музея]. М. С. 52–62.

1986

10. Жизнь и творчество А. С. Грибоедова. Материалы для выставки в школе и детской библиотеке. М.: «Детская литература», 1986. 12 с.+ 25 л. илл.

1987

11. Рисунки русских писателей. Комплект из 16 открыток. М.: «Изобразительное искусство» (совм. с Т. Н. Шиповой).

12. Структура изобразительных образов в произведениях А. С. Пушкина // Пушкинские чтения в Тарту: Тезисы докладов научной конференции. 13—14 ноября 1987. Таллин. С. 21–24.

1988

13. «Евгений Онегин» в силуэтах В. В. Гельмерсена // Литературная учеба. № 6 (ноябрь—декабрь). С. 70–73.

1990

14. Структура изобразительных образов в произведениях А. С. Пушкина // Пушкинские чтения в Тарту. Сб. статей. Таллин. 1990. С. 15–22.

1991

15. «Письма русского путешественника» в структуре «Московского журнала» Н. М. Карамзина // История литературы и художественное восприятие. Тверь. С. 39–47.

16. Каждый портрет — новелла. Коллекция миниатюр Гос. Литературного музея // Советский музей. 1991. № 5. С. 44–51 (совм. с Л. Певзнер).

1992

17. Эмблемы и категории в творчестве Н. М. Карамзина // Николай Михайлович Карамзин. 1766–1826 [Сб. научных трудов]. М. С. 20–30.

18. Именитые россияне. По страницам издания великого князя Николая Михайловича «Русские портреты XVIII и XIX столетий». СПб., 1905–1909. Т. 1–5. I. Государственные деятели // Советский музей. 1992. № 1. С. 44–51.

19. То же. II. «Подруги наши в зрелом возрасте» // Там же. № 2. С. 50–57.

20. То же. III. «Начальники народных наших сил» // Там же. № 3. С. 60–66.

21. То же. III. «Один человек сокровище для другого» // Там же. № 4. С. 42–49.

22. То же. IV. Они чувствовали себя вполне русскими // Там же. № 5. С. 50–55.

1993

23. Пушкин А.С. «Евгений Онегин». В силуэтах В. Гельмерсена / Сост., послесловие. М.: Московский рабочий, 1993. 224 с.
Рец.: Радзишевский В. Тайнопись белой ночи. «Евгений Онегин» в силуэтах В.Гельмерсена // Литератрурная газета. 1993, 1 декабря.

24. «Не знаю насколько народ желает меня». Материалы к биографии императора Павла I // Мир музея. № 1. С. 52–59.

25. «Я провожу целые дни с Бонапартом». Материалы к иконографии императора Александра I // Там же. № 5. С. 16–25.

26. «Он был создан для роли самодержца». Материалы для иконографии императора Николая I // Там же. № 6. С. 44–51.

1994

27. Русская эмблематика в сборниках XVIII века // Человек. Культура. Слово. Мифопоэтика древняя и современная. Омск. Вып. 1. С. 39–47.

28. Именитые Россияне. По книге Д. Н. Бантыш-Каменского «Словарь достопамятных людей Русской земли» (СПб., 1847). «Поэты, вдохновеньем прольем потоки слез» / Вступ. статья и публ. // Мир музея. № 1. С. 46–54.

1995

29. Александр Сергеевич Грибоедов. 1795–1995: Каталог выставки [Гос. Литературного музея] / Автор-сост. М. «Эхо». 86 с. (совм. с А. К. Афанасьевым, И. А. Гладыш, Т. Н. Евстафьевой, Е. В. Казаковой, Н. А. Каргаполовой).

1996

30. «Каким хотят тебя видеть». Писатели — авторы портретов, шаржей, пейзажей // Источник. № 5. С. 52–56 (совм. с Т. Шиповой).

1997

31. Москва глазами французов // Русская словесность. № 3. С. 90–95.

32. Литературный быт пушкинской поры: Салон. Альбом // Литература в школе. № 4. С. 18–31.

33. То же: Зимние праздники. Маскарад // Там же. № 7. С. 31–43.

1998

34. То же: Парад. Бал // Там же. № 2. С. 62–70.

35. То же: «Мы все учились понемногу…». В театральных креслах // Там же. № 5. С. 68–81.

36. То же: «Все это к моде очень близко…». «Как dandy лондонский одет…» // Там же. № 7. С. 67–75.

37. Одесса пушкинского времени. По воспоминаниям М. Д. Бутурлина // Русская словестность. № 3. С. 91–94.

38. Художник Василий Васильевич Гельмерсен // Дом Остроухова в Трубниках: Альманах. М. Вып. 2. С. 395–404.

1999

39. Литературный быт пушкинской поры. Дуэль // Литература в школе. № 2. С. 19–25.

40. То же: Общество безвестных людей // Там же. № 4. С. 40–45.

41. Книги по истории русского флота в личной библиотеке поэта // Пушкин: неизвестное об известном. Избранные материалы 1994–1998 [газеты «Автограф»]. М. С.95–97.

42. Онегинская энциклопедия. М.: Русский путь, 1999. Т. 1. А-К. Статьи: «Вдохновенье», «Венок», «Вечера», «Законодатель, Законодательница», «Зала», «Занавес», «Застава», «Зеркала», «Игра, Игрок», «Именье», «Карточные гаданья», «Клятва», «Крещенский холод», «Кулисы».

2000

43. Лица пушкинской эпохи в рисунках и акварелях. Камерный портрет первой половины девятнадцатого века [в собраниях Гос. музея А. С. Пушкина и Гос. Литературного музея]. М.: «Искусство», 2000. 464 с. (совм. с Е. В. Павловой, вступ. статья Ю. М. Лотмана).

44. Наша портретная галерея: Михайло Васильевич Ломоносов. К 290-летию со дня рождения // Уроки литературы. Приложение к журналу «Литература в школе». № 3. № 4. С. 9–10.

45. То же: Гаврила Романович Державин (1743–1816) // Там же. № 8. № 4. С. 1–5.

2001

46. Приметы милой старины. Нравы и быт пушкинской эпохи. М.: «Изограф», «Эксмо-Пресс», 2001. 367 с. Доп. тираж: М., 2002.
Рец.: М. С. Новые книги // Новое литературное обозрение. 2003. № 58. С. 407–408.

47. Грибоедов А. С. Горе от ума. Комедия в четырех действия в стихах // Вступ. статья, коммент. М.: «Детская литература», 2001. 206 с. Стереотипные переизд. с 2002 по 2025 гг.

48. А. С. Пушкин в московских архивах: По материалам юбилейной выставки 1999 г. / Сост. М.: «Московские учебники и Картолитография». 176 с. (совм. Ф. Ш. Рысиной).

49. Аллегории произведений Н. А. Львова // Гений вкуса. Материалы научной конференции, посвященной творчеству Н. А. Львова. Тверь. С. 288–293.

50. Наша портретная галерея: «Любимец нежных муз». В. А. Жуковский // Уроки литературы. Приложение к журналу «Литература в школе». № 1. С. 8–11.

51. То же: Александр Сергеевич Грибоедов. // Там же. № 6. С. 6–8.

52. Предисловие в кн: Шипова Т. Н. Фотографы Москвы — на память будущему. 1839–1930. Альбом-справочник. М.: Издат. Объединения «Мосгорархив»; АО «Московские учебники», 2001. С. 5–6.

53. Реферат: Онегинская энциклопедия: В 2 т. / Под общ. ред. Михайловой Н.И.; сост. Михайлова Н.И., Кошелев В.А., Строганов М.В. М.: Русский путь, 2001. Т. 1. А-К. 756 с. с илл. // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная Литература. Сер. 7. Реферативный журнал / РАН ИНИОН. М. С. 152–156.

2002

54. Пушкин А. С. Евгений Онегин. Роман в стихах. В силуэтах В. В. Гельмерсена. Изд. 2 доп. / Послесловие. М.: КартА+Т, 2002. 560 с.

55. Наша портретная галерея: Карамзин Николай Михайлович // Уроки литературы. Приложение к журналу «Литература в школе». № 7. С. 3–4.

56. Начало формы. Лондон времен короля Георга III // Ларец Клио. Истории об историях. № 2. С. 7–10.

2003

57. Санкт-Петербург — Москва. Живописное путешествие из Северной столицы в Первопрестольную. М: «Интербук-Бизнес», 2003. 240 с. (совм. с М. К. Гуренок, Л. А. Карнауховой, Н. Н. Скорняковой).

58. Пушкин А. С. Евгений Онегин. Роман в стихах. В силуэтах В. В. Гельмерсена. Изд. 3 / Послесловие. М.: КартА+Т, 2003. 320 с.

59. Литературный миф Петербурга // Библиотека в школе. № 2.

60. В санях, в карете, иль пешком. «Русский путешественник» в Европе. По страницам «Писем русского путешественника» Н. М. Карамзина // Наша школа. № 9 (48). С. 22–27; № 10 (49). С. 22–25.

61. Игры и забавы русского народа. Гравюры из собрания Гос. музея А. С. Пушкина. Комплект из 13 открыток. М.: «Изобразительное искусство» (совм. с Л. Л. Ивченко).

2004

62. Пушкин А. С. Евгений Онегин. Роман в стихах. В силуэтах В. В. Гельмерсена. Изд. 4 / Послесловие. М.: КартА+Т, 2004. 320 с.

63. История одной масонской коллекции (Собрание масонских предметов Т. О. Соколовской) // «Магический кристалл литературы». Исследования. Находки. Публикации: Юбилейный сб. [научных трудов Гос. Литературного музея] / М. С. 61–78. (совм. с Д. Д. Лотаревой).

64. По окрестностям Берлина // Наша школа. № 5 (53). С. 42–45.

65. Наша портретная галерея: Михаил Юрьевич Лермонтов // Уроки литературы. Приложение к журналу «Литература в школе». № 5. С. 1–4.

66. Онегинская энциклопедия. М.: Русский путь, 2004. Т. 2. А-К. Статьи: «Ложа», «Маска, Маскарад» (совм. с С. Г. Масковой), «Наследник, Наследство», «Отшельник», «Партер и кресла», «Раек», «Рожество», «Семинарист в желтой шале», «Сцена», «Театр», «Трубка», «Тяжба», «Управитель», «Фармазон», «Хижина», «Чины» (совм. с В. А. Листовым), «Чудак» (совм. с В. А. Викторович).

2005

67. Быт и нравы пушкинского времени. СПб.: Азбука-классика, 2005. 432 с.
Рец,: Нефедьев А. Балы, красавицы, лакеи, юнкера… // «Тверская 13», 2006, 18 марта.

2006

68. Письма Т. Г. Цявловской к С. М. Бонди / Подгот. публ. в кн.: С. М. Бонди. Над пушкинскими текстами. М. : Высшая школа. С. 338–351 (совм. с М. Гарбер).

69. Воспоминания [о С. М. Бонди] . Там же. С. 338–351.

70. Дар Губара. Каталог собрания Павла Викентьевича Губара в музеях и библиотеках России / участие в работе над изд. М.: «ГУК Гос. музей А. С. Пушкина». 372 с.

2007

71. Дары и дарители [Гос. музея А. С. Пушкина]. Альбом / участие в работе над изд. М.: ОАО «Московские учебники и Картолитография». 504 с.

2017

72. Быт и нравы пушкинской эпохи. М.: Ломоносов, 2017. 256 с. Стереотипные переиздания 2018–2025.