К 125-летию со дня рождения Осипа Мандельштама

Выставка посвящена литературным и человеческим отношениям двух знаменитых писателей, а также отражению посмертной судьбы Осипа Мандельштама в творческой судьбе Корнея Чуковского.

Отдельный сюжет выставки повествует об известной петроградской фотографии 1914 года, когда Чуковский, Мандельштам и художник Юрий Анненков провожали уходящего добровольцем на фронт поэта и переводчика Бенедикта Лившица. Впервые собраны вместе все сохранившиеся воспоминания участников этого события, с использованием редкого факсимильного свидетельства Чуковского, сделанного в его предсмертный год.

В широком объёме представлено участие Мандельштама в знаменитом рукописном альманахе «Чукоккала», – с привлечением черновых рукописных фрагментов позднего эссе Чуковского, написанного в середине 1960-х годов при подготовке альманаха к печати. Тема «Чуковский и Мандельштам как детские поэты» обозначена яркими свидетельствами из книги Лидии Чуковской «Записки об Анне Ахматовой»; представлена версия возможного опосредованного влияния сказки Чуковского «Тараканище» (1921) на образный ряд стихотворения Мандельштама «Мы живём под собою не чуя страны…» (1933).

Среди других экспонатов выставки – копии рукописных посланий Мандельштама к Чуковскому периода воронежской ссылки; редактируемые Чуковским периодические издания 1920-х годов (альманах «Дом искусств» и журнал «Русский современник») с публикациями стихов поэта.

Из наследия Лидии Чуковской экспонируются грампластинка 1990-х годов «Венок Мандельштаму» (с чтением ею стихотворений О.М.) и полемическая книга «Дом поэта».

Малоизвестные записи Корнея Чуковского из его Дневника, используемые  в оформлении выставки, воскрешают живой облик Осипа Мандельштама, отраженный в непосредственных впечатлениях его современника.

«14 марта 1928. <…> Осип Мандельштам, отозвав меня торжественно на диван, сказал мне дивную речь о том, как хороша моя книга “Некрасов”, которую он прочитал только что. Мандельштам небрит, на подбородке и щеках у него седая щетина. Он говорит натужно, после всяких трех-четырех слов произносит м-м-м, м-м-м,  и даже эм, эм, эм, – но его слова так находчивы, так своеобразны, так глубоки, что вся его фигура вызвала во мне то благоговейное чувство, какое бывало в детстве по отношению к священнику, выходящему с дарами из “врат”…»  (К. Чуковский, Дневник).