|
В магазинах на книжных полках появилось уникальное издание «Московские фотографы»*; нелегкий труд по составлению книги начался с желания узнать биографию одного-единственного человека - фотографа Н.Гольдгаммера Отныне, вся московская фотография конца XIX и начала XX веков обрела имена, биографии и адреса. На книжных полках появилось уникальное издание "Московские фотографы". Наш корреспондент Наталья Ермак побывала на презентации этой книги и познакомилась с автором. Фотограф Н. Гольдгаммер. Несколько роскошных фотографий из собрания Литературного музея были подписаны этим именем. Кто такой - неизвестно; время, когда сделаны снимки - плюс минус 10 лет.
Татьяна Шипова, автор книги «Фотографы Москвы 1839-1930»: А вот полный алфавитный список московских фотографов - от «А» до «Я» Татьяна Шипова нашла и составила. С информацией, когда соискатель подал прошение на имя губернатора. Как подтвердил свою благонадежность.
Татьяна Шипова, автор книги «Фотографы Москвы 1839-1930»: Тот самый генерал-губернатор Москвы Долгоруков, который принимал решение, быть или не быть кому-то фотографом. Начинали фотодело в Москве иностранцы. Немцы, французы. Удивляли цветными дагерротипами. И ценами на них. Один дагерротип стоил коровы. После процесс удешевился, и фотографы стали брать уже за дюжину портретов. Открывались новые фотоателье. Так было вплоть до 1930 года, когда советская власть ликвидировала частное фотодело. А Татьяна Шипова продолжает поиски Гольдгаммера. И в его поисках составила историю фотографов Санкт-Петербурга. Но и там Н.Гольдгаммер не обнаружен. Если вам что-нибудь о нем известно, сообщите автору.
В герценском доме на Сивцевом Вражке в этот вечер – необычно оживленно. Такого даже сам Герцен, очень любивший, но не всегда преуспевавший в том, чтобы собирать семью вместе, предположить, пожалуй, не мог. Почти полсотни его потомков со всего мира – Швейцария, Канада, Франция, США – собрались здесь в двухсотый день рождения своего легендарного предка. Большинство из них видится впервые. Мишель Герцен – из швейцарской ветви. Архитектор и скрипач – сейчас он как раз прогуливает репетиции в оркестре ради встречи со своей большой семьей. «Мне о Герцене с детства рассказывали. У нас в доме висела картинка из «Колокола», и стоял бюст, который мои родители потом подарили музею. Вот это, кажется, он и есть. А вообще редко, но бывает кто-то обращает внимание на фамилию: а, ты потомок Герцена – того самого?!» - признается потомок Герцена Мишель Герцен (Швейцария). К слову, Герценым Герцен стал не сразу. Брак его родителей не был церковным, и потом отец - русский дворянин Иван Яковлев - не мог передать сыну свою фамилию. Мать – немка ласково звала сына mein Herz – сердце мое. Под таким именем Александр Иванович и вошел в мировую историю. «Я прочитал «Былое и думы» – от начала и до конца по-русски. И для меня Герцен вообще самый культурный и образованный из всех русских. Когда про Россию думали, что здесь медведи ходят, он сумел изменить мнение о ней в мире своим примером», - считает потом Майкл Герцен (США). Маленькая Эмма из США пока даже произнести имя предка не может, хотя с удовольствием тренируется.
«Когда я увидела сегодня генеалогическое древо нашей семьи, я даже растерялась как-то», - не скрывает потомок Герцена Эмма Шветтман (США). «Я из швейцарской ветви. Мой прадедушка – сын старшего сына Герцена – Александра. То, что Герцен мой предок, – да, это влияет на меня. Невольно нужно быть достойным его – мыслей, доброты, уважения к людям, стремления к демократии», - уверена потомок Наташа Герцен. За всю историю только один из рода Герценых вернулся в Россию – внук Петр Александрович, врач, основатель Онкологической клиники, названной в его честь. Другие на историческую родину наведывались, передавали в дар музею семейные реликвии. Мицуо Наганава - хоть и не потомок, конечно, но Герценым увлекается уже полвека, читал студентам лекции о великом русском революционере, написал огромный труд. В окружении потомков кумира чувствует себя, наконец-то, среди своих. «Его знамя – свобода и достоинство человека, которое освещает путь его жизни, это все еще актуальное знамя», - убежден профессор Мицуо Наганава (Япония). Ближайшие дни в Москве потомки Герцена проведут вместе. Завтра семейный поход в театр. Послезавтра – обед все в том же музее Герцена, который в эти дни – больше дом. На этот раз – в узком кругу большой международной семьи.
В родном городе другого революционера, ставшего героем одной из статей вождя мирового пролетариата, отметили круглую дату. В Москву съехались потомки Александра Герцена - исполнилось 200 лет со дня рождения человека, поставившего в литературе вопрос "Кто виноват?". Удивительно, но факт - эту его заслугу, как и остальные, семья могла вообще забыть. Улыбчивый историк-калифорниец признается: удивительно, что я сейчас с вами говорю по-русски. В американской семье потомков Герцена русский язык всегда был под запретом. Это была воля бабушки. Иммигрировав из России после развода, она предпочла забыть все о прежней жизни. Из трех поколений никто не нарушил этот закон. Кроме него. "У меня четыре брата, ни один из них не говорит и слова по-русски, я - единственный в семье", - рассказывает Майкл Герцен, праправнук А. Герцена. Про своего прапрадеда он тоже не знал практически ничего. Сначала в руки попали мемуары Герцена, потом перечитал все, что мог найти на английском. Начал ездить в Россию, учить русский язык. "Я понял, как он любил Россию, когда прочитал "Былое и думы" на русском. Это что-то", - признается Майкл Герцен, праправнук А. Герцена. Чем больше узнавал родину прадеда, тем больше хотелось показать ее своим близким и дальним родственникам. Майкл кропотливо разыскивал следы Герценов по всему миру. И не только составил первое генеалогическое древо великой фамилии, он, по сути, связал их всех вместе. А в юбилейный год сделал все возможное, чтобы семья наконец-то собралась. В Москве. Многие из этих людей в России впервые. Они приехали из Америки, Франции, Швейцарии и Канады. 42 потомка Герцена. И это лишь маленькая часть большой семьи. Всего их в мире 220. Они говорят на разных языках, носят разные фамилии, а некоторые до сегодняшнего дня и не знали друг о друге. Одни представляются по-французски, проглатывая первую букву и грассируя - Эрцен, другие - на американский манер - Херзен. С любопытством разглядывают друг друга, находя признаки семейного сходства. Канадские Медичи - тоже из Герценов, по женской линии. Музыкант Франсуа де Медичи своего сына назвал Александром, когда подрастет - покажет ему Москву. "Москва для меня - настоящее открытие. Хотя я и прежде знал и ценил Россию через музыку и литературу, истории родителей о нашем прапрадеде", - говорит Франсуа де Медичи, потомок А. Герцена. Прапраправнучка Герцена, швейцарка Дельфин Юзер, влюблена в Москву с детства. Поездка с родителями стала началом профессионального интереса. Русский язык и литературу изучала в институте. Язык прадеда для нее давно уже не второй, а родной язык. "В основном, швейцарка, но все же стала и русской", - говорит Дельфин Юзер. Они гуляют по московским улицам, как будто перелистывая страницы семейной истории. В этом доме родился Александр, внебрачный сын богатого помещика Яковлева и его немецкой возлюбленной. Фамилия Герцен вымышленная, от немецкого слова "Херц" - сердце, так его называла мать. Здесь еще совсем молодым человеком с другом Огаревым поклялся бороться за свободу, увлекся социалистическими идеями, был отправлен в ссылку. И сюда уже не мог вернуться из иммиграции, объявленный Николаем I государственным преступником. "Я часами могла слушать, как прабабушка рассказывала про нашу семью, про Россию, и я обязательно должна была здесь побывать хотя бы раз, пока не стала совсем старой", - говорит Мари-Клер Кирш, потомок А. Герцена. В Россию с любовью они передают личные вещи Герцена: портрет Александра Ивановича, сделанный его женой, письма детям, "Былое и думы" на разных языках -- мемуары человека, который мучительно искал пути развития для своей родины. "Теперь спрашиваешь человека о Герцене, он может спотыкаться об одну фразу: "Декабристы разбудили Герцена". Но Герцен настолько многообъемен, настолько гуманен, велик, настолько он изменялся", - говорит заведующая домом-музеем А.И. Герцена Ирина Желвакова. Герцен менял свой взгляд на вещи, порой ошибался, но всегда был честен перед собой и не боялся это признать. Но его главный наказ для потомков оставался неизменным: воротитесь в Россию, там ваше место.
"Он очень печалился из-за бездомья и от невозможности воссоединить семью. Сегодня он бы порадовался за нас", - сказала Наташа Герцен-Юзер, потомок А. Герцена.
В пятницу отмечается 200 лет со дня рождения Александра Герцена. Революционер, философ, блестящий мастер прозы большую часть жизни провел в эмиграции. Сейчас в мире живут около 300 его потомков, и в эти дни многие из них приехали на родину своего знаменитого предка, чтобы почтить его память.
Дом-музей Александра Герцена в Сивцевом Вражке впервые после трехлетней реставрации принимает гостей. В списке приглашенных – сплошь иностранные имена. Французы, швейцарцы, итальянцы и американцы вместе отмечают день рождения своего общего русского предка. Последний раз потомки Александра Герцена собирались в своем, можно сказать, фамильном особняке в 1996 году — на 20-летие музея Герцена. Тогда пришли всего 12 человек, в этот же раз — уже больше 50. Сотрудникам музея даже пришлось изготовить специальные бейджи с именами, так как многие родственники не знакомы друг с другом. Двоюродные, троюродные и четвероюродные братья и сестры столпились возле фамильного древа, пытаясьпонять, кто кому кем приходится. Среди доброй сотни ветвей, которые тянутся от знаменитого пращура, Майкл Алан – или Михаил Константинович – Герцен с трудом отыскал себя. Русскому писателю, публицисту и революционеру он приходится праправнуком. Михаил Константинович живет в Лос-Анджелесе, в прошлом работал в сфере торговли, сейчас на пенсии. Русский язык он стал учить еще в университете, как признается, не столько из-за Герцена, сколько ради бизнеса. Потом поехал на историческую родину и страстно увлекся трудами предка, прочел в оригинале "Былое и думы". "У меня четыре брата, и только один из них говорит по-русски. И ничего у нас в архивах про Герцена нет. Когда моя бабушка уехала из России в Калифорнию, у нее ничего не было, она покидала Россию без ничего. В Европе есть кое-что, но немного. Большинство лежит здесь, перед вами", — рассказал потомок Герцена на прекрасном русском языке. На бейдже прапраправнучки писателя госпожи Юзер-Герцен напечатано имя — Наташа. Это не уменьшение, именно так ее назвали родители. Уроженка Лозанны, учительница французского и латыни Наташа Юзер-Герцен приехала в Россию вместе с дочерью Дельфин, которая помогает матери в качестве переводчика, так как прекрасно говорит порусски. Они привезли семейное фото: снимок был сделан в Швейцарии, в 1905 году.
Почти все вещи, которые достались Наташе и Дельфин в наследство от Герцена, давно находятся в московском музее, в том числе, прижизненный бюст писателя, который стоял в книжной лавке Николая Трюбнера, лондонского издателя "Полярной звезды" и "Колокола". Экспозиция Дома-музея Герцена сегодня почти целиком состоит из реликвий, переданных его потомками за последние 10 лет. Для посетителей она откроется 17 апреля.
120 лет назад, в марте 1892 года, великий литератор Чехов переехал из Москвы в Мелихово. Это событие учащиеся нескольких школ Чеховского района, где и расположено знаменитое село, решили вспомнить и отметить. Они приехали в столицу, в дом, который незадолго до переезда снимал Антон Павлович на улице Садовой в Кудрине (писатель называл его комодом), в Государственный литературный музей. И не просто на экскурсию. А на Чеховские чтения…
Все было заранее спланировано. Привезла подмосковных детей научный сотрудник Мелиховского музея-заповедника Ирина Гаркуша. А встречала их на Садовой-Кудринской, д. 6, заслуженный работник культуры, заведующая отделом литмузея Галина Великовская. Сначала был чай с бутербродами и баранками, а главное, как было заведено у Чеховых, с яблочным пирогом. И не простым, а опять-таки в соответствии с семейными чеховскими традициями со «счастьем-секретом», со спрятанной в начинке монеткой. На удачу. И достались «чеховские» десять копеек Вике Кузьменко из военного городка в Ваулове. Наверное, не случайно. Школа, в которой она учится, называется Чехов-3. И сама она — победительница московской областной олимпиады по русскому языку. ...А потом в концертном зале состоялись сами чтения имени Писателя. «Счастливая Вика Кузьменко» прочитала собственное стихотворение, посвященное, естественно, Чехову. Средь притаившихся на полке/Имен десятков золотых/Лишь Чехов дорог мне настолько,/Что жизнь пуста без этих книг.../Уж поздний час, закрыта книга,/Но только не могу уснуть./Сижу в раздумьях о великом./Как бытия нелегок путь! Третьеклассник Саша Егоршев из городской школы № 3 привез собственное исследование, которое он провел вместе с классной руководительницей Еленой Кочкуровой. Как выяснил дотошный школьник с не менее пытливым педагогом, плотник Егор Васильевич Егорышев, который построил по заказу писателя три школы — в Мелихове, Талеже и Новоселках — и флигель, подаривший миру знаменитую «Чайку», не простой однофамилец. А прапра (так четыре раза) дед юного ученика. — А началось все, — делится со мной Саша, — с воспоминаний Валентины Егоровны Егоршевой, моей прабабушки. Она в свое время рассказывала о том, что дед ее мужа отдал в музей «Мелихово» самовар, который был подарен Антоном Павловичем его отцу за хорошую работу...
Узнал Саша, что сам подрядчик родом из Егорьевского уезда и что Егор Васильевич стал прототипом Костыля в повести Чехова «В овраге». Потом выяснилось, что дедушка и прадедушка Саши Виктор Егоршев и Константин Егоршев родом из поселка Пролетарий Серпуховского уезда, где и жил тот самый школьный строитель Егор Егорышев. Вот как обернулось. Единственное, что смущало Сашу, — в его фамилии нет буквы «Ы», как у прапрапрапрадеда. И считал, что напутали в свое время паспортистки. Пока вместе с мамой Лидией Владимировной не увидел в экспозиции школы в Новоселках (здесь тоже музей) расписку предка в получении им за выполненную работу 100 рублей. Подписался тот так: «Егор Васильевич ЕгорЪшев». Никакой «ы» в фамилии нет и в помине. Только твердое «ять». Значит, напутали не советские паспортистки, а современники подрядчика. Они почему-то (так же как и сам Чехов) везде писали Егорышев. Так и пошло. С искажением фамилии. В конце концов все встает на свои места. И Саша — Егоршев, и его пращур — тоже Егоршев. Пусть исследователи жизни и творчества писателя это обстоятельство учтут. И не повторяют ошибок в написании фамилии строителя Егора Васильевича. Он Егоршев, и не иначе. Кстати, могу добавить, что в школе в Новоселках, которую построил по заданию Чехова Сашин прапрапрапрадед, учился в начале прошлого века мой дедушка Василий Карпов. А его отец, мой прадед Яков Прокофьевич, был (так гласят семейные предания) в числе крестьянской делегации, которая и упросила Антона Павловича построить в их селе школу. Последним же ее учеником уже в начале 60-х был мой приятель Саша Скачков. А последней учительницей — хорошая знакомая нашей семьи, соседка по Новоселкам Лидия Васильевна Абрамова... На днях же в школе-музее в числе последних посетителей-экскурсантов побывала моя внучка, шестилетняя Маша Карпова... Вот как все тесно у нас с Сашей Егоршевым и Чеховым переплелось. ...Шестиклассница Любовь Кравец из школы в поселке Манушкино тоже очень трогательное стихотворение, посвященное Антону Павловичу, написала. Назвала его так — «Наш Чехов». Он столько сделал для лопасненской земли./Дома, дороги, школы и больницы./И Мелихово посреди весны/Вишневым садом в Ялте будет сниться.../Учил, как важно в жизни верить,/Как важно «хирургию» не забыть/И человека не по чину мерить.../Наш Чехов — это Родина моя,/Писатель Чехов — воплощенье края... С этими строчками не поспоришь. Важно и то, что благодаря Чехову не все дети сегодня в компьютерах пропадают. Не для всех «стрелялки» — смысл юной жизни. Спасибо и за это, Антон Павлович!
Он называет себя отшельником. Чтобы не ограничивать творческую свободу, не вступает в объединения и группы. Самый русский из французских и самый французский из русских художников – Николай Дронников – уже несколько десятилетий живет в Париже. На родине демонстрирует свои работы только последние десять лет. На выставку «Русский Париж Николая Дронникова», открывшуюся в эти дни в Литературном музее, художник привез портреты, живописные, графические пейзажи, а также авторские книги и открытки. Произведения напоминают летопись русской эмиграции, герои которой - знаменитые русские, жившие некогда за границей. Рассказывают «Новости культуры».
Он создает не портреты - истории. Пишет с натуры, когда кто-то играет, читает или поет. Николаю Дронникову позировали многие знаменитости. Среди них - Солженицын, Бродский, Галич. О судьбах родины размышляли с Высоцким, Окуджавой и Айги. Каждого хотелось не просто изобразить – слепить на бумаге. «Это не рисунок, это скульптура. Она осязаема, ее можно взять, поднять. Это обломок мрамора здесь, потому что я скульптор по образованию», - говорит художник Николай Дронников. Уроженец маленькой деревушки в Тульской области - Николай Дронников с успехом окончил Суриковский институт, после чего отправился покорять Париж., где решил остаться навсегда. Шагал посоветовал. И вот уже сорок лет весьма уважаемый и признанный во Франции художник Дронников работает в мастерской с видом на Монмартр и ловит каждое мгновение жизни. «Точно улавливает и передает именно мгновение того, что происходит. Даже если это пейзаж», - отмечает куратор выставки Елена Погорельская. «Самое главное в живописи – детали», - говорит Дронников. Портрет Андрея Тарковского набросал во время последнего интервью режиссера. Уверяет - в его глазах видел смерть. Когда писал Беллу Ахмадуллину на поэтическом вечере – старался передать дрожь в ее голосе. Когда рисовал руки Виктора Астафьева в книжном магазине, заметил - не хватает пальца. «На фронте потерян палец, и это видно. И эта рука неуверенно держит карандаш - это его профессия, и она здесь видна – это интересно. Знаете, какая интересная профессия портретиста, она выражает больше, чем фотоаппарат», - убежден Николай Дронников. Николай Дронников мечтает написать русскую зиму, правда, через пару дней вернется во Францию. Он дорожит каждой своей работой, но расстается с ними легко. Многие картины с этой выставки художник решил подарить Литературному музею. В память о себе и о тех, с кем судьба свела его в Париже.
В Государственном Литературном музее открылась персональная выставка художника, скульптора и издателя Николая Дронникова. Специально для этой экспозиции он привез свои работы из Парижа. Дронникова называют "самым французским из русских и самым русским из французских художников". В отличие от петербургской выставки Дронникова в Музее Пушкина, где представлены лучшие живописные работы художника, московская экспозиция рассказывает о Дронникове-летописце. Живя во Франции с 1972 года, художник тесно связан с русской эмиграцией и стремится запечатлеть ее жизнь в картинах и книгах. Его уникальные графические портреты написаны с натуры во время бесед, концертов, словом, в момент творческого вдохновения. Вот похудевший, с острым подбородком Андрей Тарковский во время последнего интервью. Рядом сосредоточенный Высоцкий с гитарой. В портретной галерее Дронникова - известные представители русского зарубежья, с которыми он был знаком лично. Среди них Булат Окуджава и Александр Галич, Сергей Лифарь и Иосиф Бродский, Аркадий Столыпин и Никита Струве. И, конечно, Андрей Синявский и Александр Солженицын, разделившие, по словам художника, на два лагеря русскую эмиграцию. В своей автобиографии Николай Дронников написал: "Я отшельник. Мой идеал - художник Возрождения". Таким жаждущим творческой свободы отшельником он почувствовал себя в Советском Союзе конца 60-х. По признанию художника, к решению покинуть Союз его подтолкнул великий Марк Шагал, с которым он встретился во время поездки в Париж в 1968 году: "У меня была такая проблема: примкнуть к подпольным художникам или нет? И я поехал за советом к нему. Когда мы разговаривали, я его спросил: "Как вы относитесь к подпольной живописи?" И он мне говорит: "В моей истории подпольных художников не было. Подпольная литература была, а подпольных художников я не знаю". Он сказал мне, что в подполье искусство развиваться не может". Эти слова Марка Шагала фактически решили судьбу Николая Дронникова. С 1972 года он живет и работает в Париже. Куратор выставки Елена Погорельская рассказала, что познакомилась с художником совершенно случайно - знакомый искусствовед попросил ее захватить одну из работ Дронникова из Парижа для киевской выставки: "Я пришла к нему домой и в какой-то момент потеряла дар речи, когда я увидела мастерскую художника, домашний музей, шпалерную развеску портретов выдающихся деятелей, часть из которых здесь представлена. И сразу захотелось сделать эту выставку. Николай любезно согласился привезти свои работы, и большую часть того, что вы видели на стенах, он оставляет нам после выставки". На выставке в Литературном музее можно увидеть не только картины, но и книги по искусству и истории России, а также открытки, которые Николай Дронников напечатал в домашней типографии тиражами не более 25 экземпляров. Среди них стихотворения и дневники его друга, поэта-сюрреалиста Геннадия Айги, сборник стихов художников Гончаровой и Ларионова. "Русский Париж Дронникова" представлен и в пейзажах - вид на Монмартр от дома Ивана Тургенева, монастырь Бюси-ан-От, где умер Иван Шмелев. Все, что делает Дронников, наполнено памятью, размышлениями. По сути, это портрет русской культуры на фоне культуры мировой.
Le Musée littéraire de Moscou reçoit l’exposition du peintre, sculpteur et éditeur Nikolaï Dronnikov, considéré comme le peintre le plus russe parmi les peintres français et le plus français parmi les russes.
C’est afin de poursuivre son travail artistique dans un contexte de liberté créatrice qu’il quitta l’URSS pour la France en 1972. Sur sa nouvelle terre d’accueil, il a beaucoup peint Moscou, sa ville natale, les paysages si chers à sa mémoire, ainsi que les lieux de combat de l’armée russe en France lors de la Première Guerre mondiale.
Durant ses années de vie à Paris, Nikolaï Dronnikov a côtoyé les figures qui ont marqué la culture russe du XXe siècle et en a fait une galerie de portraits : dessins et peintures représentant les plus grands, comme Brodski, Rostropovitch, Tarkovski, Achkénazi, Nekrassov, Soljenitsine et bien d’autres.
« Sans la France, je ne serais pas moi. Je n’ai pu réaliser la galerie de portraits dont je rêvais depuis tout jeune qu’en France. Ici, il y a de l’air, de l’espace, et surtout il y avait le matériel nécessaire. En Russie, on me refusait l’entrée à l’Union de peintres car j’étais marié à une française et je ne pouvais m’acheter ni peinture, ni toiles, ni châssis ». D’après ses proches, son appartement parisien est, en plus d’un lieu de vie, un véritable musée. Des tableaux sont même accrochés sur le palier.
« Quand il fut question de mon départ d’URSS, je me suis adressé à Chagall en lui demandant si je devais ou non rejoindre la clandestinité. Et il m’a répondu : « Les peintres clandestins, ça n’existe pas. Il faut grandir en liberté ».
L’exposition « Les visages de l’émigration russe », que le peintre présente à Moscou, est consacrée aux femmes. « D’abord, c’est le printemps et c’est la saison des fêtes des femmes. Et puis je leur dois beaucoup, elles ont joué un rôle essentiel dans ma vie ».
L’exposition se tiendra du 29 février au 30 mars 2012.
Читать полностью:http://www.gazeta.ru/culture/2012/02/29/a_4016633.shtm
Бродский, Аксенов, Пелевин и другие: на выставке «Русский Париж Николая Дронникова» в Литературном музее фигурируют десятки натурных портретов отечественных литераторов, эмигрировавших во Францию или приезжавших в гости. Что бы ни говорили задним числом, но в 70-е годы прошлого века очень многие уезжали из СССР на Запад все-таки не за колбасой, а за свободой. Разумеется, эта мотивация не мешала впоследствии выстраивать более или менее успешные карьеры и достигать определенного материального благополучия, однако первичный импульс не давал о себе забыть. К примеру, художник Николай Дронников до сих пор вспоминает слова Марка Шагала, услышанные от мэтра при их встрече в 1968 году: «Я не знаю в истории живописи подпольной живописи. Подпольная литература была. И литература может так — и в подполье, и вне, как сейчас в России. Но живопись может развиваться только в условиях свободы». Сентенция эта не каждому покажется истиной в последней инстанции, и все же для Дронникова она сыграла судьбоносную роль. По возвращении домой (тогда он был вполне официальным художником, при этом много работавшим «в стол») собеседник Шагала опять засобирался в дорогу — теперь уже не в творческую командировку, а на ПМЖ. Сборы выражались, в частности, в тайном избавлении от собственных произведений. Отправляясь будто бы на этюды в окраинные московские лесопарки, Дронников сжигал там свои работы — и юношеские, и совсем недавние. Похоже на символический акт очищения огнем, но реальная причина подобных действий были куда прозаичнее: автор не хотел, чтобы после его отъезда картины и рисунки попали в чужие руки. Забрать с собой он ничего не мог (предполагался «невозврат» из туристической поездки), а раздача произведений друзьям и знакомым могла привлечь ненужное внимание… Словом, в 1972 году Дронников начал парижскую жизнь с чистого листа в буквальном смысле — художником «без прошлого». Впрочем, из головы это самое прошлое никуда не делось. Дронников продолжал ощущать себя русским и не стремился к тотальной ассимиляции. Не удивительно, что последующие четыре десятилетия его карьера была тесно связана с эмигрантскими кругами. Хотя становится «летописцем» он вряд ли планировал — просто делал портретные зарисовки при всяком удобном случае. Со временем архивы такого рода разрослись до внушительных масштабов, и слава Дронникова как портретиста, пожалуй, несколько затмила его известность в иных амплуа. Вот и на нынешней московской выставке преобладают рисованные портреты, хотя образчики пейзажной живописи тоже встречаются. Вероятно, о видах Монмартра или Ниццы можно было бы поговорить отдельно, поскольку здесь просматривается предмет для разговора. Также любопытна издательская деятельность художника: много лет он на домашнем типографском станке печатает микротиражами авторские книги (упомянем хотя бы сборники стихов Геннадия Айги с иллюстрациями Дронникова или его собственное сочинение «Виктор Некрасов в окопах Парижа»).
Однако лейтмотив выставки все же портреты. Никто из персонажей рисовальщику не позировал: лица выхвачены из мимолетной действительности. Недаром многие зарисовки имеют ситуативные подписи — скажем, «Высоцкий с гитарой у парижских друзей» или «Последнее интервью Андрея Тарковского».
В залах филиала Государственного Литературного музея в Трубниковском переулке открылась выставка «160 работ Анатолия Зверева». Здесь представлены ранняя живопись и графика знаменитого художника из частного собрания.
При анонсе «выставка уникальных работ Зверева» профессионалом овладевает звериный страх. «Опять станут впаривать фальшаки» — сразу проносится в мозгу. Но в нынешнем случае все по-честному: произведения молодого Зверева московские коллекционеры Геннадий и Наталия Гольдины приобрели у семьи Александра Габричевского, выдающегося искусствоведа и литературного критика, который в 50-е годы заметил и приветил юношу, расписывавшего скамейки в парке «Сокольники» и подвизавшегося там же в изостудии. Он стал вхож в дом. В замечательный каталог выставки, выпущенный издательством ABCdesign (кстати, обложка подтверждает достоверность работ коллекционеров: Зверев по бедности рисовал на задниках афиш, плакатов и фотографий со стендов парка, и дизайнеры в макете книги остроумно обыграли этот факт), отчего-то не вошли воспоминания племянницы Габричевского и хранителя его наследия Ольги Северцовой. Она рассказывала, как работал введенный в благородное семейство застенчивый юрод из коммуналки. «Выдержать его было непросто. Своим цепким наблюдательным умом Толя быстро оценивал обстановку и порой начинал актерствовать. Писал он очень быстро и размашисто. Приходилось застилать всю комнату газетами или раскатывать рулоны обоев». Этого «размашистого» искусства, с которым ассоциируется Зверев в обыденном сознании, на нынешней выставке, впрочем, практически нет. От Габричевского к Гольдиным, судя по всему, перешли лишь рисунки тушью и карандашом, акварели, пара-тройка картин маслом и ученические линогравюры. Но эти 160 работ столь совершенны по качеству, композиции, способности в малом рассказать обо всем, оригинальности техники (например, в акварельные краски Зверев добавлял соль, чтобы придать пейзажу импрессионистический душок), что понятно: перед нами дебюты великого художника, которого сгубили подпольный советскодипломатический арт-рынок и неправедный образ жизни. Совершенно гениальны анималистические зарисовки, которые Зверев делал в зоопарке или в парке «Сокольники»: львы, грифы, тигры, джейраны и бесконечные кошки — мимолетный абрис, сделанный одним движением кисточки или карандаша — должны войти в историю искусства. Да и вошли: Пикассо называл Зверева лучшим русским рисовальщиком, имея в виду, как оказалось, именно эти ранние вещи. Зверев был и замечательным портретистом, у которого психологизм сочетался с язвительностью, хотя карикатуру он никогда не любил, особенно в «крокодильском» изводе. Про автопортреты с их философичностью и самокопанием — разговор особый.
Выставка "160 работ Анатолия Зверева" проходит в Москве. Сколько на самом деле живописных полотен и графических листов оставил самоучка и нонконформист, не знает никто. Зверев – один из самых противоречивых русских художников ХХ века. Одни называли его гением, другие считали юродивым Жизнь Зверева полна загадок и легенд, каких-то совершенно невероятных домыслов. Рассказывают о его неприкаянной жизни, о пристрастии к алкоголю, говорят, что буквально за одну ночь он мог создать несколько десятков работ. Ему было совершенно не важно, как, где, чем и на чем творить: на обрывках бумаги, старых афишах, листах календаря, кусках линолеума. Несколько быстрых, но очень точных линий, мазков – и рождалось произведение искусства, удивляющее, шокирующее, но никого не оставляющее равнодушным. Сам процесс создания художественных произведений превращался в магическое действо: капли краски разбрызгивались вокруг, если красок под рукой не оказывалось, в ход шла зола, земля, свекла, соусы, овсяные хлопья и даже окурки. Во время этих творческих "камланий" он вслух размышлял об искусстве и творчестве, слова сплетались в подобие стихов: "Искусство – птицы крылья, искусство – цвет зари; в искусстве же, попробуйте, себя – узри". Коллекционер Георгий Костаки, во многом благодаря которому о советском художественном андерграунде стало известно во всем мире, называл Зверева "посредником между ранним и поздним русским авангардом". Однако при этом Зверева довольно сложно соотнести с каким-то направлением в живописи. Кажется, что он впитал весь предшествующий художественный опыт. В автобиографии, написанной в 1985 году, он перечислил своих любимых авторов: "Наиболее интересные живописцы - разумеется, те, которые могут более других остановить взор на своих полотнах и не утомляют "ненужностью" своих "затей", как в технике, так и в своей тематике: Ван Гог, Рембрандт, Рубенс, мой учитель - Леонардо Да Винчи, Веласкес, Гойя, Ван Дейк, Рафаэль, Саврасов, Врубель, Рублев, Васильев, Ге, Кипренский, Иванов, Малевич, Кандинский, Боттичелли, Добиньи, Серов, Брюллов, Гоген, Констебль и многие другие". В основу экспозиции в московском Литературном музее легла коллекция Наталии и Геннадия Гольдиных, в которой собраны живописные полотна и рисунки мастера. По словам Геннадия Гольдина, главная ценность собрания – работы, созданные Зверевым в 50-е годы, потому что их осталось совсем немного, а те, что есть, "разбросаны по многим коллекциям". На выставке можно увидеть портреты друзей и коллег, пейзажи и натюрморты. Одна из любимых работ Геннадия Гольдина – "Роза в стакане", много лет украшавшая его дом. Здесь же линогравюры Зверева – вещи нетипичные для художника, и потому представляющие особенный интерес для ценителей его творчества.
Он работал истово, раздаривал свои рисунки многочисленным друзьям и мимолетным знакомым, продавал иностранным коллекционерам, порой обменивал на бутылку, но каждую работу, даже самую крошечную, непременно подписывал. Сегодня подсчитать, даже приблизительно, количество его произведений практически невозможно. Эксперты и собиратели называют разные цифры – 20, 30 и даже 50 тысяч. Как-то на вопрос, считает ли он себя профессиональным художником, Зверев ответил: "Профессиональным абсолютно. Какой непрофессиональный художник смог бы так точно рисовать, как я. До меня не было художника, который, не глядя на натуру, так точно мог бы изобразить павлина. Я профессионал высшего качества, но не ремесленник".
В Литературном музее проходит выставка "160 работ Анатолия Зверева". На выставке - редкие работы 50-х годов из собрания коллекционеров Гольдиных. Пабло Пикассо считал Анатолия Зверева лучшим русским рисовальщиком. Творческое наследие Анатолия Зверева - более 30 тысяч работ. В 1957 году в Советский Союз впервые приехал французский актер-мим Марсель Марсо. На концерте был художник Анатолий Зверев. За пару часов в своем блокноте он сделал около 50 рисунков. Два из них сейчас принадлежат Геннадию Гольдину. Год назад он приобрел собрание работ Зверева - 160 экспонатов 50-х - начала 60-х годов. И впервые показывает всю коллекцию в Литературном музее. "На антикварном рынке, если и появляются некоторые работы, то очень редко именно тех лет. Потому что это самое лучшее. Это начало его творчества,", - говорит коллекционер Геннадий Гольдин.
Анатолий Зверев работал в разных жанрах - писал пейзажи, портреты, натюрморты. Делал гравюры - на линолеуме. Выбор именно такой гравировальной техники определила невысокая цена материала. В 50-е годы художник жил практически в нищете.
В изостудии бесплатно выдавали тушь, карандаши и бумагу. Но ее Анатолию Звереву не хватало, он работал много, в день делал по несколько десятков рисунков. В ход шли открытки, фотографии, обои - буквально все, что попадалось под руку. Он был художником-одиночкой. Не принадлежал ни к официальному искусству, ни московскому андеграунду. Искусствоведы сравнивали Зверева с Ван Гогом и Пиросмани. А Пабло Пикассо называл его гением. Еще при жизни художника его работы начали скупать коллекционеры по всему миру. И сегодня интерес к произведениям Анатолия Зверева только растет, как растет и число подделок. "Естественно, когда человек популярен, особенно после того, как он умер, трудно доказать, что это его работы. Очень много подделок. Причем подделки делали художники, которые хорошо его знали", - отмечает Гольдин. Анатолий Зверев редко подписывал свои работы. Поэтому сегодня трудно установить даже их точное число. По некоторым данным, наследие художника - это больше 30 тысяч произведений. Многие в ведущих собраниях мира - в Третьяковской галерее, в Историческом музее, в Нью-Йоркском музее современного искусства.
Всё надо делать вовремя. Правило универсальное, но редко удается ему следовать. Впрочем, тут нам нечаянно повезло. Приди мы сюда через две-три недели, нас бы встретила табличка: «Музей закрыт на реставрацию до 2014 года», до года 200-летнего юбилея поэта. Так что мы, одни из последних, ступаем по подлинным ромбам паркета, поднимаемся по скрипучей лестнице. Этому дому почти двести лет. Точнее, тот, что стоял раньше на его месте, погиб как раз двести лет назад — в огне московского пожара 1812 года. И в арбатских переулках возникли «типовые новостройки» из альбомов Осипа Ивановича Бове, заведовавшего в ту пору «фасадической частью» московского строительного ведомства. Деревянный, девять окон смотрят на улицу. Мезонин небольшой, но это главное помещение в доме. Потому что именно там была комната пятнадцатилетнего Мишеля, Михаила Юрьевича Лермонтова, куда, по свидетельствам современников, не то что гостям, даже самой хозяйке — Елизавете Алексеевне Арсеньевой, бабушке поэта, ходу не было. Он прожил здесь всего три года, но для позднего отрочества это не «всего», а «целых» три года. Вошел сюда подросток, а вышел автор семнадцати поэм, четырех драм и двухсот пятидесяти лирических стихотворений. Но это для школьного курса с его неизбежным упрощением: Лермонтов — великий поэт. Не говоря уж о том, что он, гениальный прозаик, был так щедро одарен талантами, что мог прославиться и как художник, и как музыкант. Клавикорды и скрипка — инструменты, которыми Лермонтов владел превосходно (а еще брал уроки игры на гитаре и флейте), — главное украшение большой гостиной. Повсюду развешаны рисунки — карандашом, пером, акварелью… Всему этому — музыке, рисованию, трем иностранным языкам — он обязан домашним учителям и университетскому Благородному пансиону. Там Лермонтов еще отличился немалыми успехами в математике, что в нашем обывательском понимании мало совместимо с лирикой: однако на столе не только Шиллер, любимый Байрон (естественно, в подлиннике), пушкинские «Братья-разбойники», но и «Курс математики» Безу. Стихосложению его обучал Алексей Федорович Мерзляков, автор стихотворения «Среди долины ровныя…», известного как народная песня. Дальний родственник Лермонтова М.Н. Лонгинов вспоминал, что, когда поэт ждал наказания за стихотворение «Смерть поэта», бабушка была в отчаянии и с горя говорила: «И зачем я, на беду свою, еще брала Мерзлякова, чтобы учить Мишу литературе: вот до чего он довел его!» На столе в малой гостиной — самодельный альбом: «Книга судеб». Она была дополнением к костюму астролога, в котором шестнадцатилетний Лермонтов явился на новогодний маскарад в Благородное собрание. «В этой книге должность каббалистических знаков исправляли китайские буквы, вырезанные мною из черной бумаги, срисованные в колоссальном виде с чайного ящика и вклеенные на каждой странице», — вспоминал троюродный брат Лермонтова Аким Шан-Гирей. Сотрудники музея пытались идентифицировать иероглифы, но дешифровке поддался только один, логичный на «чайном ящике», — «ложка». Может быть, один из самых трогательных экспонатов музея — акварельный портрет отца, рисованный по памяти уже после его внезапной кончины. В предсмертном письме Юрий Петрович пророчески писал сыну: «Хотя ты еще в юных летах, но я вижу, что одарен способностями ума, не пренебрегай ими и всего более страшись употреблять оные на что-либо вредное или бесполезное: это талант, в котором ты должен будешь дать отчет Богу!..» И как ответ — знаменитые строки семнадцатилетнего поэта: Ужасная судьба отца и сына: Жить розно и в разлуке умереть. Известно, что в значительной мере личность формирует среда. Взгляд из сегодняшнего дня натыкается на парадокс: Печально я гляжу на наше поколенье — Его грядущее иль пусто, иль темно… Не хватило поэту жизни увидеть, сколь плодотворно это самое «наше поколенье»: Белинский, Гончаров, Герцен, Огарев, Станкевич, Грановский, Бакунин, рядышком Тургенев, за ним Достоевский… Да ведь и Гоголь всего лишь на пять лет старше. Они реализовались в разные годы и обрекли потомков дивиться историческому парадоксу: когда жизнь Лермонтова завершилась, его старшие собратья — те же Герцен и Гончаров — еще не начинались. И в нашем восприятии они ему вроде как и не современники. Типичная обстановка московского дворянского дома — довольно скромная, соразмерная невысоким потолкам и небольшим комнатам мебель без особых украшений. Удобные кресла, кушетки, секретеры… По стенам — рисунки и, как положено, семейные портреты. В простенках большой гостиной — барельефы Федора Толстого на темы войны 1812 года. Здесь хочется остаться жить. И как же странно, выйдя за ворота, уткнуться в зады Нового Арбата, о существовании которого успеваешь забыть. Примиряет разве что здание Дома книги: что ни говори, очаг культуры. Елена и Михаил ХОЛМОГОРОВЫ
Полностью материал можно прочитать на сайте издания.
Художник-одиночка, лидер нонконформизма, мастер стихийной, стремительной импровизации. Анатолий Зверев за одну ночь мог создать до ста графических листов. Подсчитать общее число его работ практически невозможно. Предполагают, что творческое наследие Зверева составляет 30 тысяч произведений. Сегодня Литературный музей впервые представит целиком одну из частных коллекций, в которой собраны живописные полотна и рисунки мастера. Рассказывают «Новости культуры».
Свой стиль Анатолий Зверев не оттачивал годами – художник с ним как будто родился. И об этом говорят его первые работы: рисунки животных, сделанные в зоопарке. Несколько точных молниеносных линий – сразу создают форму тела животного, передают его повадки и характер. Эти работы положили начало уникальной коллекции, основателем которой стал Александр Румнев, первооткрыватель таланта Зверева. «Здесь собраны, в большинстве своем, вещи, которые были сделаны им в 50-х годах, то есть самые ранние вещи Зверева, этим они и ценны, потому что их осталось мало, и если они есть, то они разбросаны по многим коллекциям», – говорит коллекционер Геннадий Гольдин. Среди ранних работ Анатолия Зверева – портреты друзей и коллег, написанные уверенными, быстрыми, гротескными линиями. Они относятся ко второй половине 50-х годов. Чуть позже художник стал все чаще писать пейзажи и натюрморты. Пример тому – картина «Роза в стакане». «Она всегда у меня висела дома, – рассказывает Геннадий Гольдин. – И когда уже появилась вот эта коллекция вся, и я уже решил все объединить. Великолепная вещь, редкая в том смысле, что у Зверева ранних работ маслом очень мало, вот эта – одна из них». Отдельный зал полностью посвящен линогравюре. Это пейзажи, сюжеты с животными, выполненные на линолеуме. Этот материал потребовал от художника новой, не привычной для него техники. «Для него характерен острый, быстрый рисунок, вот эта линия, когда видна, а здесь требуется немножко другой подход, некая проработанность, когда нужно освоить, это же, как бы печать, для этого нужно как бы другой ритм руке задавать», – рассказывает куратор выставки Наталья Реброва. Анатолию Звереву часто не на что было купить краски, бумагу, кисти. И он рисовал на том, что оказывалось под рукой. Специально для выставки выпустили альбом с фотографиями обратной стороны его картин. Так, на листочках календаря, старых афишах, открытках возникали зверевские шедевры.
Полный текст статьи доступен на сайте газеты.
Старомодная скромность выставки никак не умаляет ценности графических листов и книг, на ней показанных. А показывают как многим известное — гравюры к «Слову о полку Игореве», к собранию сочинений Пушкина, издания поэзии Данте, тонкую книжечку Павла Флоренского «Мнимости в геометрии», — так и редкости из семьи потомков художника вроде титульного листа журнала «Вестник коннозаводства и коневодства» за 1921 г. Животноводческий журнал сделан так же тщательно и высокохудожественно, как и журнал «Искусство» или первое издание «Гамлета» в переводе Бориса Пастернака. А что до гравюр к текстам Гоголя и Замятина, так это совершенные образцы глубоко русского модернизма-сюрреализма. Самое известное высказывание Фаворского — о том, что он не иллюстрирует книги, а создает их. И если блистательных книжных иллюстраторов немало, то среди создателей совершенных, строгих, самодостаточных, без дизайнерской показухи, естественных и благородных русскоязычных книг Фаворский — первый. Его форзацы, фронтисписы, виньетки, буквицы, заставки и концовки продуманы и держат книгу, как здание, где каждая деталь имеет свое важное значение. Впрочем, классик есть классик, имя Владимира Фаворского для художников, и не только книжных, синоним абсолютного мастерства и профессиональной честности, осмысленного творчества и формотворчества. Выставка в Литературном музее собрана в поддержку нового издания — полного каталога печатных произведений Фаворского, от картинки к обертке масла 1907 года до последних работ начала 1960-х гг. Два экземпляра этого сборника, изданного «Контакт-культурой», можно рассмотреть на выставке. И убедиться, насколько современная печать бледнее и серее, чем старая, высокая, рукотворная. Конечно, «Книжная графика В.А.Фаворского» не подарочное нарядное издание, но рядом с благородными пожелтевшими подлинниками Фаворского смотрится убого. Сегодня, когда все больше людей читают с экрана, благородное искусство Фаворского можно считать прекрасным завершением эры Гуттенберга. Но от того, что искусство сотворения книги на наших глазах уходит в прошлое, оно становится только ценнее. До 23 февраля
Проект «Книжная графика В. А. Фаворского» в выставочном зале Литературного музея соединяет в себе хрестоматийные и малоизвестные работы художника, без влияния которого трудно представить себе нашу изобразительную культуру в ХХ веке. Когда слышишь мнение (оно звучит не так уж и редко), что в русском искусстве минувшего столетия внимания по-настоящему заслуживает только авангард, то отдаешь себе отчет: заявитель лукавит. Не важно, по каким причинам. Аргументация в пользу подобного мнения обычно типовая и внутренне хилая: во всем мире знают именно об авангарде, а все прочие наши художественные явления там мало кому интересны… Что ж, в эпоху засилья раскрученных брендов эта позиция, наверное, не лишена определенной логики, хотя и несколько извращенной. Дескать, феномены, не представленные в топовой десятке крупнейших планетарных музеев, могут считаться проигравшими «естественный отбор» и с легким сердцем выпущены из дальнейшего рассмотрения…
Надо ли говорить, что установка не только снобская, но и профессионально ущербная, если речь об искусствоведах. Такого рода мысли навеяла автору этих строк выставка книжной графики Владимира Фаворского. С одной стороны – безусловного классика, с другой – художника, в последние годы не слишком популярного. Никто, разумеется, не прикладывал специальных усилий, чтобы вынести его творчество куда-то на обочину истории искусства, но так уж почти само собой получается. Нынешняя увлеченность «первым» и «вторым» авангардом сделала свое дело: фигура Фаворского затерялась на фоне «гигантов эпохи» и просто модных авторов. Хотя, между прочим, он-то к числу гигантов относится без всяких натяжек – но вот ведь подвела его персональная идеология, плохо совместимая с авангардными концепциями… Правда, знаменитый нонконформист Эрик Булатов до сих пор называет Фаворского своим главным учителем, но такие детали легко ускользают от внимания публики. Наиболее распространенный сегодня вердикт: Владимир Андреевич – конечно, мастер, однако мастер какой-то «старорежимный», не поддающийся актуализации. Действительно, актуализировать сегодня наследие Фаворского непросто – хотя бы потому, что изрядно истончился за десятилетия зрительский слой, которому он адресовался. Но оценить масштаб его личности все-таки возможно. Надо заметить, этот масштаб чуть ли не обратно пропорционален формату его самых известных работ. Хотя Фаворский когда-то занимался и монументальным искусством, и сценографией, и скульптурой, все же главным было амплуа книжного иллюстратора. Вернее, дизайнера-полиграфиста, поскольку сам художник с определенностью заявлял: «Я не иллюстрирую произведения, а создаю книгу». Именно этот материал, включающий гравюры, рисунки, эскизы, прижизненные издания, собран сейчас в экспозиции. Она не поражает воображение количеством экспонатов, зато здесь хватает раритетов (большинство из них позаимствованы в семействе Фаворских-Шаховских), да и в целом иллюстраторская карьера художника прослежена очень внимательно, пусть временами и пунктирно. А исчерпывающую информацию о ней можно получить в каталоге книжной графики Фаворского, составленном председателем Московского клуба библиофилов Леонардом Чертковым и только что изданном, – к этому событию выставка и приурочена. В 1923 году искусствовед Абрам Эфрос писал про Фаворского с мягкой иронией: «Этот большой, медведеобразный человек, с рубленым из коряги лицом, нависшей бородой, тугой речью и упругой мыслью, проходит воочию обремененный своим слишком большим искусством. Он раздает его неразборчиво, пригоршнями, кругом – все равно кому и все равно как. Он оставляет его на руках верных и предательских учеников, бросает на прилавках всех редакций, благодушно и терпеливо выслушивая каждого, будь то ветеринар из «Вестника коннозаводства», профессор из «Страниц искусствознания», пропагандист из «Революции и прессы» или антикварий из «Ежемесячных собирателей». Действительно, Фаворский в ту пору был весьма востребован и работал сразу на несколько фронтов, занимая при этом еще и должность ректора ВХУТЕМАСа.
Однако о халтуре и речь не могла идти, пускай даже отношение к его иллюстрациям бывало неоднозначным. Если разобраться, влияние Фаворского на нашу художественную жизнь оказалось огромным: его испытали на себе десятки авторов, отнюдь не худших. Формат газетной статьи не позволяет остановиться на подробностях его учения, ограничимся лишь тезисом, для кого-то спорным: эти «формалистические теории» могут быть применены к любому искусству, не только позавчерашнему. И гравюры самого Фаворского – лишь пример подобного применения. Впрочем, профессиональные разговоры об организации изобразительного пространства и других такого рода «материях» у нас давно увяли, так что Владимир Андреевич, понятно, никому нынче не указ и не авторитет. Но заглянуть на выставку все равно стоит, хотя бы в память о временах, когда теория еще что-то значила для художественной практики. Читать полностью: http://www.gazeta.ru/culture/2012/02/06/a_3990089.shtml
Газета "Известия"
Ветка Фаворского против советской пропаганды
Однажды у Фаворского, рисовавшего на пленэре, некий искусствовед поинтересовался, что Владимир Андреевич намерен выразить своим рисунком. Художник ответил: «Я хочу передать, что эта ветка находится над этим местом дороги». Кому-то такое объяснение может показаться примитивным, но стоит вспомнить, что для Фаворского важнейшей всегда была категория изобразительного пространства. Вероятно, именно приверженность автора к сугубо пространственным решениям подразумевали сталинские идеологи, когда привешивали ему загадочный ярлык «формалиста». Фаворский стал одной из ключевых фигур для отечественного искусства ХХ века, несмотря на то, что работал он преимущественно в гравюре — весьма специфической области, которую не отнесешь к разряду стилеобразующих. Однако посредством ксилографий, многие из которых предназначались для оформления книг, Владимир Андреевич умел с блеском решать сложнейшие художественные задачи, им же самим перед собою поставленные. Не секрет, что в официальном советском искусстве цели истинного творчества нередко подменялись ориентирами пропагандистского толка. Этой тенденции Фаворский противостоял всю жизнь — и в своих теоретических писаниях, и в графических листах. Надо сказать, в «послужном списке» этого художника значится не так уж много оформленных книг: к работе он относился очень ответственно, над каждым заказом работал подолгу, да и к тому же был крайне разборчив в литературных предпочтениях. Зато каждый новый иллюстративный цикл, будь то гравированные сюжеты к «Слову о полку Игореве», «Борису Годунову», повестям Бориса Пильняка или национальному киргизскому эпосу «Манас», оказывался событием для людей, чувствующих и понимающих роль визуальной культуры. Многие из книжных работ Фаворского стали хрестоматийными, но хватает и подзабытых, знакомых только специалистам. На выставке в Литературном музее перед публикой предстанут и те и другие — плюс подготовительные рисунки, эскизы, гравировальные доски и раритетные издания с иллюстрациями Фаворского. Этот показ приурочен к публикации первого полного каталога издательской графики знаменитого автора. Рыцарь пространства 3–23 февраля Выставочный зал Литературного музея Трубниковский пер., 17, тел.: (495) 695 46 18. Вторник, четверг, суббота с 11.00 до 17.00, среда, пятница с 14.00 до 18.00
В выставочных залах Государственного Литературного музея открылась выставка «Книжная графика Владимира Фаворского». Советский художник известен в первую очередь разработанной им теорией оформления книги. Ее суть в том, что книга – это единство функционального и эстетического начал, целостный организм. Многие из работ Фаворского не были изданы при его жизни. Этим издательским проектам посвящён отдельный раздел выставки. Есть в экспозиции и работы, которые можно назвать классикой книжного искусства. Рассказывают «Новости культуры». Скрупулезность в деталях, игра света и тени, и лаконичная композиция сюжета. Монохромность черного и белого, где заключен весь многоцветный мир. Именно творчество Владимира Фаворского, непревзойденного мастера гравюры, ассоциируется с расцветом графического искусства.
«Мы представляем как бы каноническое творчество Фаворского, – говорит куратор выставки Наталья Реброва. – Вещи, которые вошли в золотой фонд книжной графики». «Слово о полку Игореве», «Маленькие трагедии» Пушкина, «Рассказы о животных» Толстого – все это принято считать классикой гравюры, на которой выросло не одно поколение. Художник говорил: «Я не иллюстрирую произведение, а создаю книгу». Такое отношение у Фаворского было к любой работе, будь то крупное произведение или маленькая вещь. «Хотелось обратить внимание на одну марку, которую выпустил Фаворский для нитяных катушек, и она получила первую премию и если ее увеличить, она по своему совершенству уникальна», – говорит Наталья Реброва. Уникальны и рекламный плакат к журналу «Огонек», и театральные афиши, и марки, и буклет, сделанный специально на заказ для дома моделей. Вот эта, например, гравюра выполнена в четырех цветах, что не характерно для художника. Иллюстрация была создана для книги Самуила Маршака «7 чудес». Они так и не вышли в свет. Владимир Фаворский здесь изобразил пятое чудо – самовар, а вокруг него свою семью. Внук знаменитого художника Иван Шаховской пошел по стопам деда. Но овладеть всеми тонкостями искусства гравюры так же, как владел ими Фаворский, ему так и не удалось. Зато он – преданный хранитель семейных реликвий. Эта выставка работ Владимира Фаворского – самая масштабная за последние несколько лет. «Здесь находятся вещи классические, которые вошли в фонд русской культуры, – говорит Шаховской. – Книга «Руфь», Данте, Толстой, «Рассказы о животных, «Гамлет»… Каждая книжка, которая заключала в себе более 50 гравюр, представлена одной характерной работой». Авторы экспозиции постарались охватить практически все творчество мастера черно-белого рисунка. Эскизы, редкие книги и гравированные доски. Фаворский всегда стремился понять и оживить тот мир, в котором действуют герои произведений, словно вживаясь в ритм абзацев, шрифта и звучание букв.
Газета "Московские новости", 19 января 00:05 | Газета № 200 (200) В Государственном литературном музее проходит выставка, посвященная замечательному сказочнику и фантасту Александру Шарову. Называется «Волшебники приходят к людям», так же, как популярная в советское время книга Шарова, посвященная сказочникам «одной сказки» — Сергею Аксакову, Антонию Погорельскому, Антуану де Сент-Экзюпери, Янушу Корчаку и другим. Александр Шаров (Шера Израилевич Нюренберг) родился в 1909 году в семье революционеров, учился на генетика, но журналистика пересилила, печататься начал очень рано — студентом, корреспондентом «Правды» в тридцать седьмом году участвовал в зимнем арктическом перелете вдоль побережья Ледовитого океана, прошел Великую Отечественную, был тяжело ранен. Был энтузиастом научно-популярной литературы. А первую сказку для детей — «Приключения Ёженьки и других нарисованных человечков» он написал в конце шестидесятых. Александр Шаров обладал редкой фантазией, которая была и доброй, и ироничной одновременно. Его сказки смешны и серьезны, нежны и страшны. Фантазия Шарова неистощима: если он не писал сказки, то сочинял фантастику (первое полное издание — «Остров Пирроу» в 2011 году выпущено издательским домом Мещерякова), делал иллюстрации к своим сказкам, а в последние годы жизни рисовал маленькому внуку сказочные острова, волшебные леса и их таинственных обитателей. Партнером выставки стал издательский дом Вадима Мещерякова, где началось переиздание сказок Шарова: в прошедшем году помимо сборника фантастики впервые после советских публикаций были изданы сказочные повести «Приключения Ёженьки» и «Человек-Горошина и Простак». Сейчас сказки выходят и в издательстве «Эксмо». Выставка расположилась в четырех залах, и помимо архивных материалов на ней представлено около сотни великолепных иллюстраций замечательной художницы Ники Георгиевны Гольц. Она была любимым иллюстратором сказочника — почти все его книги оформлены ею. 26 января на выставке пройдет презентация альбома художницы (книжная графика и станковая живопись), который также выпускает издательский дом Мещерякова. А к старому Новому году в отдельном зале вывесили работы юных художников. Учащиеся младших классов Московского академического художественного лицея Российской академии художеств сделали свои иллюстрации к сказкам Шарова. «Это первая выставка, посвященная Александру Израилевичу, — говорит научный сотрудник музея и куратор выставки Ксения Белькевич. — Мы ее собирали как мозаичную картинку. Петербургский Музей Арктики и Антарктики предоставил копии материалов по арктической экспедиции Фабио Фариха, в которой в качестве собкора «Правды» участвовал Александр Шаров. В архиве-музее личных собраний (ЦМАМЛС) мы нашли материалы по МОПШКе — легендарной школе-коммуне Лепешинских, где учился Шаров (и о которой написал книгу «Маленькие становятся большими»)». «Волшебники приходят к людям» третья выставка из цикла «Сказка выходного дня» — победителя грантового конкурса Фонда Потанина. По выходным музей проводит для детей театрализованные представления по сказкам Шарова, творческие уроки, экскурсии. Дети делают маски сказочных героев, путешествуют на рыбе-бутылке из сказки про Ёженьку, пишут эссе по другим сказкам, а перед закрытием выставки в конце января представят театр теней.
В апреле этого года будут отмечать 200-летие со дня рождения Александра Герцена. Мыслитель, писатель, борец за отмену крепостного права, издатель оппозиционного журнала, эмигрант, общественный деятель и автор воспоминаний «Былое и думы», он и в наши дни остается актуальным, а название его романа «Кто виноват?» – одним из самых цитируемых. За подготовкой к юбилею Александра Герцена в его музее наблюдали «Новости культуры».
Дом с мезонином в тихом переулке Сивцев вражек – единственный в Москве, России, да и во всем мире музей Герцена. Место, где автор «Былого и дум» прожил всего несколько лет, проведя всю остальную жизнь в ссылках и в эмиграции. Дом стал музеем вольнодумца в 1976 году – в самый разгар застоя. «В 2008 году мы поняли, что необходима реконструкция. Три с половиной года мы этим домом занимались, теперь он приобрел все необходимые внутренние и внешние конфигурации», – говорит директор Литературного музея Марина Гомозкова. Об обстановке этого дома при Герцене было известно очень мало. Восстанавливать будут «типологический интерьер» середины XIX века. Пока здесь пусто, свежевыкрашенные стены, но музейщики уже могут воспроизвести будущую расстановку вещей. «Здесь стоит секретер, и на нем личные вещи Герцена – два подсвешника, печатка с бюстом Шиллера, большой портрет жены Герцена», – рассказывает директор Дома-музея А.И.Герцена Ирина Желвакова. Портрет Натальи Захарьиной – двоюродной сестры и жены Герцена, как и многие другие свидетельства их трагической семейной жизни, пока собраны в специальном хранилище Литературного музея. Четверо из восьми детей умерли сразу после рождения. Свидетельство еще одной трагедии – байковая детская перчатка сына Герцена Коли. «Коля был вторым ребенком, он родился глухонемым. В 1851 году, возвращаясь со своей бабушкой – матерью Герцена Луизой Гааг – из Парижа в Ниццу, пароход затонул. Спастись удалось немногим, в их числе была горничная, в кармане которой были найдены эти перчаточки, – поясняет старший научный сотрудник Дома-музея А.И.Герцена Елена Нарская. – Приложена записка, написанная рукой жены Герцена – Натальи. Перчаточка, которую снял Коля в последние минуты 1851, ноября 16, в ночь». К 200-летию Герцена обновится не только дом, но и вид за окнами, выходящими во внутренний дворик. «Здесь были сады, овраги, огороды, и, естественно, мы понимаем, что здесь был сад», – замечает директор Дома-музея Ирина Желвакова. Появится в музее Герцена и новый зал – место для праздников – небольшой культурный центр. Найдется место и для множества сокровищ, переданных музею потомками. «Памятная медаль в честь десятилетия Вольной русской типографии. Он основал в 1853 году Вольную русскую типографию – альманах "Полярная звезда", газету "Колокол". По заказу Герцена английский медальер Карл Виннер выбил эту медаль», – показывает Елена Нарская. В дни празднования 200-летия со дня рождения Александра Герцена из Европы в Россию приедут потомки мыслителя и революционера, яркая жизнь которого достойна нового осмысления и освобождения от идеологических штампов.
Гостями передачи стали Ксения Белькевич, руководитель проекта «Сказка выходного дня», и Владимир Шаров, сын писателя Александра Шарова. Запись эфира доступна на сайте радиостанции по ссылке. Расшифровка эфира:
Что: студия «Сказка выходного дня» при Литературном музее приглашает на путешествие по новой экспозиции «Волшебники приходят к людям», посвященной сказкам Александра Шарова и иллюстрациям к ним Ники Гольц. В поисках пропавшего волшебного карандаша дети сначала пройдутся по выставке, а затем посмотрят спектакль «Приключения Еженьки», в котором помогут спасти Еженьку от злого художника. После представления, созданного актерами театра «Около» и «Другого театра» для студии «Сказки выходного дня», будут чаепитие, танцы, игры и раздача подарков — новых книг.
Детские книжные праздники31 декабря–13 января
В филиалах Государственного Литературного музея проходит сразу несколько новогодних представлений. Самый сказочный праздник — в Трубниковском переулке, 17. Там вспоминают писателя Александра Шарова (1909–1984), автора детских книг «Человек-горошина и Простак», «Приключения Ёженьки и других нарисованных человечков». Истории о других сказочниках — от Аксакова до Януша Корчака — собраны в его книге «Волшебники приходят к людям». Александра Шарова активно издавали в 1970-е, потом забыли. И начали переиздавать вновь, когда подросли дети его тогдашних читателей. Этим эффектом узнавания и решили полюбоваться в Литературном музее. Руководитель студии «Сказка выходного дня» Ксения Белькевич рассказывает, что родители реагируют на знакомые названия с детской непосредственностью. Александру Шарову посвятили выставку и cпектакль. До этого в музее уже прошло несколько выставок о сказочниках ХХ века: начали с Бажова и Шергина, к весне собираются дойти до Сергея Козлова и Сергея Седова. Нынешняя экспозиция — самая представительная, впервые для ее оформления использовали декорации. Картины постоянного иллюстратора книг Шарова, художницы Ники Гольц, повесили пониже — специально для маленьких зрителей. В спектакле с участием актеров театра «Около дома Станиславского» веселую Ёженьку будут с помощью зрителей спасать от Злого художника. А букву «Ч» из «черствой» превратят в «человечную».
Государственный Литературный музей. Трубниковский переулок, 17.
Интернет-портал "Timeout"
Парижанин из Сталинграда
Газета "Известия"
В Москве открылся сезон «тихого классика»
В Москве в Литературном музее открылась выставка выдающегося российского графика Дмитрия Митрохина (1883 – 1973). Это уже вторая выставка Митрохина в нынешнем сезоне: еще одна одновременно проходит в галерее Галеева. По составу они не пересекаются: «галеевская» строится вокруг петербургской частной коллекции с несколькими вкраплениями работ из других собраний, выставка же в Литмузее представляет публике четыре крупных московских собрания. В центре внимания экспозиции в Трубниковском переулке – книжная графика, с которой началась слава Митрохина. Член объединения «Мир искусства», учившийся в Москве и Париже (его первым художественным объединением стала московская артель художников-гончаров «Мурава»), перед революцией он оформлял журнал «Аполлон», а в 20-е определил лицо советской книжной обложки. Его оформление «Золотого жука» Эдгара По, «Путешествия в страну кино» Виктора Шкловского, «Книги комедий» Аристофана и «Мюнхгаузена» Карла Иммермана стали хрестоматийными. Две последние книги вышли в знаменитом издательстве Academia, где Митрохин проработал шесть лет. Он и позже занимался книгами. Но, отлученный от преподавания и критической деятельности (Митрохин писал, например, о Жаке Калло, Нарбуте и Добужинском), больше времени стал уделять графике как таковой – акварелям, гравюрам и рисункам с натуры. Виды Ленинграда, Москвы, куда он переехал после войны, и родного Ейска занимают в экспозиции важное место. Его техническое мастерство поражает: Митрохин одинаково успешно работал на дереве, сухой иглой и резцом на металле. Творчество художника всегда вызывало интерес у коллекционеров. Часть наследия оказалась потерянной – ничего не известно, например, о судьбе папки с примерно сотней работ, вывезенной в свое время в Париж. Зато спасает интернет: книги с иллюстрациями Митрохина, например, из знаменитой дореволюционной серии издательства Кнебеля, выкладываются сегодня во всемирной сети как образец оформительского искусства. Выставка в Литературном музее продлится до 3 декабря.
"Известия", 2 ноября 2011, 13:58
«Литературное наследство» как зеркало советской жизни В Литературном музее открылась выставка, посвященная одной из самых знаменитых книжных серий советской поры, пережившей распад СССР — «Литературному наследству». Нет гуманитария, который если не хранит дома, то хотя бы раз в жизни не держал в руках ее объемные книги. За 80 лет вышло 103 тома, многие — в нескольких книгах. В них более 50 000 страниц текста, 10 000 иллюстраций. История книжной серии «Литературное наследство» выглядит как зеркало русской жизни — смотреть иногда страшно, оторваться — невозможно. В фойе музея — фотографии основателей «Литнаследства», филолога Сергея Макашина и легендарного искусствоведа и коллекционера Ильи Зильберштейна. В двух залах — живопись и графика, печатавшаяся в черно-белой версии и теперь наконец показанная в красках. Здесь имена первого ряда, от Крамского и Серова до Бенуа и Леонида Пастернака. В витринах — уникальные документы, связанные с историей «тихой», казалось бы, серии. «Литнаследство» изначально выходило под эгидой РАППа, планировался ежемесячный журнал. Сразу стало понятно, что 2–3 книги в год — это максимум, на который может рассчитывать редакция. Но и максимум достигался редко. Иные тома, одобренные Главлитом, месяцами лежали в типографиях. Проекты других десятилетиями не могли получить одобрения в ЦК КПСС. На выставке в Трубниковском показывают письма генсекам: Хрущева просят способствовать выходу тома об англо-русских связях (в итоге тот пролежал в редакции с конца 1930-х до начала 1980-х), Андропова — помочь с томом Герцена, чей архив разбросан по миру. Есть здесь и письма Вышинскому, и покаянные послания бывших сотрудников в ЦК. Например, литературовед Иван Сергиевский, ставший консультантом ЦК, извиняется за публикацию статей Виноградова, Эйхенбаума и Томашевского, а в числе своих политических ошибок называет и такую: «В 1948 году я не проявил должного чувства ответственности, приняв приглашение Мейлаха присутствовать на устроенном им банкете по случаю присуждения ему звания лауреата Сталинской премии». Не помогло: из ЦК Сергиевского все же уволили, характеристику-донос написал Дмитрий Шепилов (тот, который «и примкнувший к ним»). В годы борьбы с космополитизмом редакцию собирались закрыть, но каким-то чудом обошлось. Зато в годы оттепели том о Маяковском подвергли разгромной критике. На выставке можно увидеть рецензию в газете «Литература и жизнь» (сокращенно ее называли «ЛиЖи») под названием «Против клеветы на Маяковского». Показывают и публикацию в «Литературке» — «Против искажения исторической правды». В итоге второй том о Маяковском так и не вышел, в библиографии серии номер 66 так и остался незанятым. Представлены и забракованные цензурой материалы. Порой статьи выдирали из готового тиража — такая судьба постигла первый том, откуда уже в ходе продажи изъяли письма к «народнику» Михайловскому. Иногда вместо одних статей вклеивались другие — так исчезла публикация, посвященная неизвестным выступлениям Ленина 1918–1919 годов (главным их источником были репортажи в эсеровской прессе). «Формально издания Академии наук считались неподцензурными, — говорит куратор выставки Александр Галушкин. — Но все боялись, все занимались самоцензурой». Судя по материалам, большинство проблем изданию приносили коллеги. В одной из витрин показывают заметки академика Храпченко, резко критикующего план чеховского тома: слишком многие мемуары кажутся академику полными ненужных деталей, глянцевый образ классика готов пострадать. В итоге том вышел в сильно усеченном виде. Жизнь в условиях постоянной осады способна сломить многих. Редакция «Литнаследства» не просто выстояла, но обеспечила серии место в истории. Вряд ли где еще в мире есть такое авторитетное и в то же время увлекательное издание. 103 тома в стеклянных шкафах не просто украшают выставку — они знак того, как наука может пережить власть. Выставка в Литературном музее продлится до 18 ноября.
Журнал "Коммерсантъ Weekend", №42 (3638), 03.11.2011
Спасенные слова Государственный литературный музей отмечает 80-летие "Литературного наследства" — старейшего российского издания, посвященного истории отечественной литературы. Этот юбилей — событие не узкопрофессиональное, а общекультурное. В России ведь не только поэт больше, чем поэт, но и литература больше, чем литература, и документ больше, чем документ, а уж опубликованный документ порой уж точно больше, чем просто очередная историческая публикация. "Литнаследство" — 80 лет, 103 тома, 4 с лишним погонных метра опубликованных, откомментированных, собранных по всему свету, вытащенных с чердаков, из-под матрасов, из чемоданов, вырванных из рук иногда не понимавших ценности, а иногда ох как понимавших ее наследников, иногда просто спасенных документов по истории русской литературы и культуры. Первые публикации произведений, переписка, мемуары. Пушкин, Лермонтов, Герцен, Огарев, Толстой, Тургенев, Достоевский, Тютчев, Фет, Гончаров, Островский, Лесков, Чехов, Бунин, Блок, Брюсов, Горький, Андреев — это только те имена, по которым в филологическом обиходе обозначают тот или иной том "Литнаследства". Из самых главных публикаций — первая редакция "Войны и мира", записки личного врача Толстого Душана Маковицкого, дневники Анны Григорьевны Достоевской, полный набор "Философических писем" Чаадаева, зарубежный архив Герцена и Огарева, письма Блока и Маяковского... Понятно, что это корпус текстов первого ряда для любого слависта. Но тома "Литнаследства" недаром выходили немыслимыми для литературоведческого издания тиражами — до 30 тысяч. Они стояли на полках у номенклатуры и инженеров, у одних рядом с полученными за сданную макулатуру бестселлерами Дюма или Хейли, а у других — рядом с самопально переплетенными слепыми копиями самиздата. И те и другие могли ничего не понимать в тонкостях авторских редакций или никогда не читать солиднейших комментариев, сделанных первыми лицами отечественного литературоведения. "Литнаследство" было статусным изданием, и, как бы странно это ни звучало сегодня, этот статус носителя "высокой культуры" признавался массами. Признавался он и небожителями: герой набоковского романа "Пнин" называл тома "Литнаследства" "советским золотым фондом литературы". Это дорогого стоит — получить похвалу чему-нибудь советскому от Набокова было почти невозможно. Но ведь и само существование "Литнаследства" по большому счету тоже из разряда невероятного. И выжил проект только потому, что был очень личным проектом: у "Литнаследства" было два интеллектуальных мотора — Илья Зильберштейн и Сергей Макашин. От первого дня создания (в 1931-м) до самой их смерти (Зильберштейн ушел в 1988-м, Макашин — на следующий год). Но когда при большевиках, да еще на столь долгую жизнь, хватало только интеллекта? Тут нужны была невероятная харизма и огромные связи. А вот этого у Зильберштейна было предостаточно, и "Литнаследство" сегодня — памятник в первую очередь ему. Одесский еврей, папа работал на кондитерской фабрике, мама не имела даже начального образования, читал запоем, папа ругался, мама поощряла. В 16 лет в обмен на уроки дочери букиниста получил от ее папы полный комплект "Аполлона", в 17 на первые полученные 10 рублей купил два рисунка Бориса Григорьева. Папа сдался и из ящика от консервов сделал книжную полку. В 18 Зильберштейн со своей "коллекцией" переезжает в Ленинград, входит в круг пушкинистов, начинает печататься. С этого момента его дар собирателя концентрируется на трех объектах: на людях, на произведениях искусства и на документах. Из страсти к искусству выросла его знаменитая коллекция, ставшая основой для Музея личных коллекций ГМИИ. Из страсти к документам — "Литнаследство". Из умения находить людей сложилась идеальная схема взаимодействия с властью — сложнейшая система покровителей, которой он прикрывал свое главное детище. В 1931-м он пришел к Михаилу Кольцову и уговорил его издавать под крышей издательства "Жургаз" литературно-исторический журнал. Неприятности начались с первого же номера. Рассказывает глава сегодняшнего "Литнаследства" Александр Галушкин: "Из большей части тиража по решению ЦК ВКП(б) была выдрана публикация по истории раннего марксизма в России. Еще через несколько номеров были опубликованы малоизвестные выступления Ленина по газетным отчетам 1917-1919 годов. Газеты были эсеровские — номер изъяли, а в решении ЦК было рекомендовано "Литнаследству" заниматься своим делом — то есть литературой". Изъятий, запретов, замен будет еще много. Зильберштейн маневрировал, хитрил, исхитрялся. Ходил по начальству — не помогала Академия наук, шел в ЦК КПСС. Иногда пробить не удавалось совсем (канули идеи ахматовского, цветаевского, замятинского томов), иногда начальники тянули (тридцать лет мариновались блоковские тома), иногда разражались дикие скандалы (из-за публикации писем Маяковского к Лиле Брик сестра поэта писала кляузы в ЦК). Зильберштейн выворачивался. Сам не сел (хотя ходил по краю), но отсидевшим Юлиану Оксману и Сергею Дурылину давал работу.
Он не был святым, скорее — скупым рыцарем. Его страсти собирательства (а погоня за материалами для "Литнаследства", конечно, была сродни его же личному коллекционированию) хватило на то, чтобы с туберкулезом и диабетом дожить до 80 с лишним лет и ни на минуту не останавливаться. Он предпочитал ходить в неснашиваемой шинели, в 70-х его видели в костюмах, сшитых явно до войны, он был скуп, но бесконечно (и взаимно) любим женщинами. Зильберштейну многим обязаны сразу две гуманитарные науки — филология и искусствоведение. Первая сегодня отдает дань уважения — и тем, что помнит, и тем, что "Литнаследство" живо и живет, планку не снижая.
Выпуск №42 (6342) (2011-10-26)Литература Литинформбюро «...ЛИТСТУДИЯ В Государственном литературном музее работает детская студия «Сказка выходного дня» – проект-победитель VIII Грантового конкурса музейных проектов «Меняющийся музей в меняющемся мире». В течение учебного года дети 5–11 лет ознакомятся с историей русской литературной сказки XX века. Занятия будут проводиться на основе выставок, посвящённых отечественным сказочникам: Павлу Бажову, Борису Шергину, Степану Писахову, Александру Шарову, Софье Прокофьевой, Сергею Козлову, Сергею Седову».
"Новая газета", № 109 от 30 сентября 2011 года Учитель Тима Бертона и Норштейна В Литературном музее открылась выставка «Конструктор мерцающих форм. Книжная графика Александра Алексеева из собрания Бориса Фридмана» Художник Александр Алексеев (1901–1982) бежал из России сразу после революции в возрасте 20 лет. В любезном Отечестве он успел помаршировать в кадетском корпусе, повоевать в Белой армии и поучиться у Давида Бурлюка в его Уфимской школе искусств. После некоторых странствий (весьма впечатляющих — Япония, Египет, Индия, Китай) Алексеев обосновался в Париже и вошел в команду декораторов, обслуживавших все русские театрально-зрелищные предприятия Европы. Алексеев расписывал задники и реквизит и для дягилевской антрепри¬зы, и для кабаре «Летучая мышь» Никиты Балиева, и для скоротечных антреприз Федора Комиссаржевского. Овладевая художественным ремеслом, Алексеев приобрел вкус к конструированию зрелища и навык пространственного построения драматической формы. Это и определило его судьбу. В 1933 году он впервые обратился к мультипликации, благодаря которой и обрел мировую славу. Техника игольчатого экрана, обеспечивающая эффект дрожащего плоскостного изображения (или, выражаясь более торжественно, «ожившей гравюры»), которую Алексеев выдумал и разработал, признана одним из ключевых достижений мировой анимации. Теперь Тим Бертон и Юрий Норштейн называют Алексеева своим учителем. В Литературном музее сегодня можно видеть все фильмы Алексеева — от первого, восьмиминутного («Ночь на Лысой горе»), до последнего, сделанного в 1980 году («Три темы»), вдохновленного музыкой Мусоргского. Другим важным сюжетом творческой биографии Алексеева стала книжная иллюстрация. Впервые он обратился к ней в 29 лет и стал наиболее плодовитым книжным графиком русской эмиграции. За долгие годы верности этому жанру Алексеев оформил «Повести Белкина», «Анну Каренину», «Слово о полку Игореве», сказки Гофмана, рассказы Эдгара По и многое другое. Венец его карьеры — первое иллюстрированное издание «Доктора Живаго». В центре нынешней выставки — цикл рисунков для библиофильского издания «Братьев Карамазовых». Новатор и экспериментатор в анимации и книжной графике, Алексеев придерживался стандартов, сложившихся в России в XIX веке. Он предстает прежде всего внимательным и проницательным читателем текста классиков и современников. Его главный прием — обострить графическими средствами образную систему писателя, дать его яркую визуальную интерпретацию. Удивительно, что этот ученик футуристов и прочих модернистов, тщательно следует канонам школы хрестоматийных иллюстраторов гимназической программы Боклевского и Агина. Весь XX век с его книжно-дизайнерскими исканиями — от Эля Лисицкого до Фаворского — как-то оказался за пределами внимания парижанина. В свое время таким способом иллюстрирования возмущался Юрий Тынянов: зачем читать, если все уже нарисовано. Алексеева вряд ли смутил бы такой упрек. Он, судя по всему, хотел одного — с помощью рисунков продлить впечатление от великого текста. Ради этого он с радостью поступался своими пространственными идеями.
Юрий Арпишкин 29.09.2011
"Ведомости. Пятница", 23 сентября 2011 года, № 37 (269) "<...> Государственный литературный музей (ГЛМ) в октябре открывает детскую студию «Сказка выходного дня». Рисовать декорации и придумывать себе костюмы для спектаклей, вырезать персонажей для собственного театра теней и знакомиться с работами известных иллюстраторов — этим и другими делами дети будут заниматься в течение учебного года по выходным. В рамках программы пройдут выставки по сказкам Павла Бажова, Софьи Прокофьевой, Сергея Козлова. Возможно, в студию заглянет и автор сказок Сергей Седов. По словам автора проекта Ксении Белькевич, куратора детских программ ГЛМ, музей экспериментирует подобным образом уже три года. На выставке лубочных картинок, например, комиксист Хихус проводил для детей мастер-классы по рисованным историям. А посетители экспозиции, посвященной Ивану Бунину, могли с помощью нехитрых приспособлений озвучивать его стихи и отрывки прозы: имитировали свист метели, скрип телеги или перезвон колоколов. «Даже совсем маленькие дети, не имеющие никакого представления о Бунине, с удовольствием читали его стихи», — рассказывает Белькевич. По ее мнению, традиционная «молчаливая» экспозиция при нынешнем разнообразии культурных мероприятий уже не привлекает посетителей. «Придумать событие под выставку, интересно адаптировать материал — для нас сегодня это уже необходимая часть работы, — считает она. — Около 80% посетителей с детьми приходят в музеи именно на мероприятия». Привлекать партнеров детских программ и находить актуальные формы работы, по словам Белькевич, сейчас несложно. «В последние годы наблюдается активный интерес к детской литературе, — объясняет она. — Детские издательства выпускают качественные книги современных российских и зарубежных писателей, делают интересные переиздания, придумывают свои мероприятия. Книжные фестивали постоянно возникают то тут, то там и предлагают детские программы. В общем, нового мощного материала достаточно»."
Блог Василия Шумова: http://www.vasilyshumov.com/?p=2461
Во вторник 13 сентября в государственном литературном музее (Трубниковкий пер. 17) состоялся вернисаж по случаю открытия моей выставки “Темный Угол Келтона”. В связи с открытием моей выставки, которая проходит в рамках параллельной программы Четвертой Московской биеннале современного искусства, появились публикации в изданиях “Коммерсантъ” и “Известия”
Из публикации Бориса Барабанова в Коммерсанте:
— Меня с детства привлекали низкобюджетные черно-белые фильмы с детективной интригой, то, что называется нуар. Если взять советские черно-белые фильмы про шпионов и убрать звук и идеологию, то получится film noir. Была, например, такая картина — «Дело № 306». Или «Дело Пестрых». Любвеобильных персонажей там нет, люди все мрачные — чекисты, фашисты, бандиты. Еще одна сторона проекта «Темный угол Келтона» — это исполнитель роли полицейского Пол Марко. Пол Марко снимался в трех фильмах «худшего режиссера всех времен» Эда Вуда — «План № 9 из открытого космоса», «Невеста монстра» и «Ночь упырей». Пол Марко играл там полицейского Келтона, характерной чертой которого была его трусость: он постоянно ныл и боялся. В нашем проекте Пол Марко снимался в той же одежде, что и у Эда Вуда.
Из публикации Алексея Певчева в Известиях: — Я бы посоветовал три фильма Эда Вуда, где есть персонаж-полицейский по имени Келтон, чью роль исполняет актер Пол Марко. В добавление к «Невесте монстра» это — «План 9 из открытого космоса» и «Ночь упырей». Также рекомендую фильм Тома Бартона «Эд Вуд» с Джонни Деппом в главной роли. Кстати, любопытно, что сам Пол Марко в разговорах со мной называл три фильма Эда Вуда с его участием «Трилогией Келтона». — История вашего знакомства с Полом Марко, обитавшим в доме престарелых актеров Голливуда, сама по себе напоминает фильм в жанре нуар. Что вас поразило в его личности и работе с ним?
— Поразило, что в душе он был очень молод, хотя его тело и организм были подизношены. У него не самый простой характер в работе и общении. Возможно, из-за характера Тим Бартон и лишил Марко эпизодической роли в «Эде Вуде», так как Марко его достал разными запросами и закидонами. Он не был актером в традиционном смысле и кроме Келтона ничего больше не создал. При этом ходил по Лос-Анджелесу в форме и образе Келтона. Назовем его «актером Эда Вуда».
*Фоторепортаж о событии доступен здесь. Автор снимков - Боримир Пясецкий.
Газета "Ведомости", 01.09.2011, 163 (2929) Ольга Кабанова Лучшие вещи Александр Алексеев создал в молодости, в конце 20-х — 30-х годах прошлого века. Не то чтобы следующие за иллюстрациями к «Братьям Карамазовым» листы были слабее, но его личные художнические качества — почерк, взгляд, композиционные приемы — со временем почти не менялись. Зато Алексеев всю жизнь экспериментировал с техникой. Конечно, книга, которую он иллюстрировал, задавала тон — и изящные, с налетом жеманного ар деко цветные литографии к «Путешествию в страну искусстводелов» Андре Моруа отличаются от солнечных, заметно стилизованных под скифские рельефы графических композиций «Слова о полку Игореве». Но не настолько, чтобы не узнать автора. Конечно, сказки что Гофмана, что Андерсена иллюстрированы им волшебно, но в искусстве достаточно чудесных иллюстраций к сказкам. Удивителен и уникален Алексеев в работе с русскими книгами. Герои и обстоятельства романа Достоевского, «Повестей Белкина» и гоголевского «Носа» писаны, точнее, напечатаны у него одной краской — черной. А лица персонажей, даже душевно прекрасных, грубы и глумливы. Как ни мастерски работал Алексеев с цветной гравюрой, но бескомпромиссная черно-белая реальность, мир борьбы света с тьмой, возможность достижения иллюзии глубины на плоскости (листа или экрана), похоже, занимали его больше, чем гармонии цветов и психологические нюансы. Техники, которые он выбирал для иллюстрирования русских книг (традиционная ли литография или изобретенная им по принципу «игольчатой» анимации), всегда темные, пятнистые, расплывчатые. Одна из последних работ Алексеева — пастернаковский «Доктор Живаго». И здесь его мрачная черная графика вступила в противоречие с чувственной, на полутонах, прозой поэта. Впрочем, у эмигранта первой волны были свои впечатления от до- и послереволюционной жизни.
Алексеев, не забытый западным арт-миром, вернулся на родину как автор уникального метода анимации, но после этой выставки в Литературном музее, где основное не фильмы, а книги из собрания Бориса Фридмана, ясно, что опыты с иголками — только факт биографии сильного русского художника.
Газета "Труд", № 149, 31 Августа 2011г.
Иглы на страже анимации В Литературном музее в Трубниковском переулке в рамках V Фестиваля коллекций современного искусства ГЦСИ открылась выставка «Конструктор мерцающих форм Книжная графика Александра Алексеева из собрания Бориса Фридмана». О работах мастера, которого Тим Бертон считает своим учителем, рассказывает «Труд». В частных коллекциях порой таятся редкие сокровища, вновь убеждает нас Фестиваль коллекций современного искусства. В пятый раз он проходит в Москве под эгидой ГЦСИ, захватив и Литературный музей. Здесь знакомят с неизвестными в России работами Александра Алексеева — одного из русских эмигрантов первой волны. И жизнь его, и творчество служат примером неукротимого стремления к свободе. Это выразилось и в решении покинуть родину в 19 лет, и в готовности к экспериментам, и в особой вольной манере иллюстрировать классику и современную литературу. Именно книжная графика Алексеева из собрания московского коллекционера Бориса Фридмана показана в «Доме Ильи Остроухова» на выставке «Конструктор мерцающих форм». Юность Александра Алексеевича Алексеева (1901–1982), кажется, не предвещала такой судьбы: прежде всего он знаменит в Европе и США как автор анимационных фильмов, чье влияние испытали Юрий Норштейн и Стен Брекидж. Своим учителем мастера считает Тим Бертон, а Норманн Макларен еще в 1960-70-х годах снял фильмы об Алексееве и его изобретении — игольчатом экране. Это моделируемая поверхность, состоящая из множества подвижных игл: на первом экране их было 500 тысяч, на втором — миллион. Иглы выдвигаются или втягиваются, в результате на рельефной поверхности возникают свет и тень, формируя изображение, которое и фиксирует камера. Нам выпал шанс оценить, как сплелись в творчестве одного мастера — а его не без оснований называют гением, — традиционная книжная графика и анимация. Создавший иллюстрации к полусотне изданий русской и зарубежной классики, к литературе своего времени, Алексеев легко переключался с книг на фильмы. Впрочем, пройденная им в юности школа предполагала такую многожанровость: среди учителей художника были Давид Бурлюк (еще в России, в Уфе, куда бывший кадет уехал после 1917 года) и Сергей Судейкин (в Париже). В 1919 году Алексеев бежал из Уфы, в Гражданскую войну служил моряком во Владивостоке, а в начале 1920 года через Японию, Китай и Египет перебрался в Англию. Уже в 1921 году он в Париже — ученик и помощник знаменитого сценографа Судейкина. Следующие пять лет Алексеев — декоратор многих парижских трупп: у Никиты Балиева в театре «Летучая мышь», в театре Жюля Ромэна Knock. Учась в академии Гранд-Шомьер, он оформляет постановки Жоржа Питоева, Федора Комиссаржевского, спектакли «Русского балета» Сергея Дягилева. Сценография зажгла в нем увлечение гравюрой, привела к книжной иллюстрации, а затем — в кино. И с 1926 года он оформляет в Париже книги Пушкина, Достоевского, Гоголя, Эдгара По, Гофмана и Бодлера — не столько иллюстрируя, сколько предлагая собственное видение литературного источника. Свое уникальное изобретение — игольчатый экран — Александр Алексеев создал между 1929 и 1933 годами. На нем он сделал свой первый фильм «Ночь на Лысой горе» (1933) на музыку М. Мусоргского, а в дальнейшем — картину «Нос» (1963) по повести Гоголя и две ленты вновь по мотивам Мусоргского: «Картинки с выставки» (1972) и «Три темы» (1980) (все эти фильмы крутят на выставке). Сняв на игольчатом экране первый мультфильм, Алексеев применил его и для графических циклов по романам «Доктор Живаго» Пастернака (1959) и «Игрок» Достоевского (1967). В чем-то эти гравюры напоминают раскадровку, их образы заряжены почти киношной динамикой. Возможность разложить изображение на уйму моделируемых точек предвосхитило виртуальные методы будущих компьютерных графиков.
Опубликованно 30 августа, 00:05, в газете «Московские новости» № 107
Возвращенное мерцание Литературный музей в Трубниковском переулке открывает выставку иллюстратора и мультипликатора, известного в Европе и США как «русский Гюстав Доре». В пяти комнатах на первом этаже разместилось более ста уникальных гравюр русского эмигранта Александра Алексеева из собрания Бориса Фридмана, а также первый анимационный фильм в авторской технике игольчатого экрана. На витрине в центре зала — закрытая книга, а по стенам вокруг нее — та же книга в разрозненном виде, страница за страницей. Изысканное оформление текста и картинки, которые сложно назвать иллюстрацией, — именно так выглядит настоящая livre d’artiste, книга художника. «Такая книга выходит ограниченной серией (например, 50 экземпляров) и обычно не переплетается, — объясняет столь же «одержимый» коллекционер авторской книги, гость выставки Рене Герра. — Во Франции имя Алексеева известно так же хорошо, как имя Дягилева». Дело в том, что семья Алексеевых иммигрировала во Францию еще в 1920 году, когда художнику было 19 лет. В 1925 году он получает свой первый заказ на оформление книги. С тех пор им проиллюстрировано более 50 изданий — в основном русская классика и французские современники. В эмиграции Алексеев самостоятельно изучает различные техники гравюры и в небольшой мастерской под Парижем находит свой особый художественный язык, идеально подходящий для психологической прозы и фантасмагории. 1929 годом датирован цикл из 100 литографий для французского издания «Братьев Карамазовых». Образы Достоевского будто возникают из дымки и накладываются друг на друга. При этом они невероятно объемны. Так в технике литографии автор добивается эффекта компьютерной анимации — практически 3D-изображения. «Голограмма», сделанная вручную, концептуальна и полна экспрессии. Сын избивает отца сразу семью сапогами. Самовар в окружении бесконечных стаканов можно назвать косвенной иллюстрацией — так показан финал уголовного расследования. В другой технике, офорт с акватинтой, и в другом характере Алексеев работает над книгой Эдгара Алана По «Беседа Моноса и Уны». Здесь появляются утонченные пятна-силуэты, вспыхивающие и гаснущие, как акварель. Одинаково трепетными субстанциями становятся промышленный пейзаж и человеческое тело. Зритель наблюдает разные эффекты наложения фигуры на абстрактный пейзаж — действо с элементом механистичности. Автор уходит дальше простых формальных экспериментов. Его метод становится единственным адекватным визуальным воплощением внутренней психологической игры, заложенной в литературном произведении. «Тот, кто хочет выразить себя и думать по-своему, должен найти собственную технику», — утверждал художник. И с успехом ее находил. С 1933 года Алексеев переходит от статичных к подвижным картинкам. В соавторстве с женой Клэр Паркер он реализует свой первый анимационный фильм «Ночь на Лысой горе» по Мусоргскому. Этот фильм сделан на игольчатом экране — изобретении Алексеева. Уникальный прибор (автор назвал его конструктором мерцающих форм) позволяет анимировать, то есть оживлять и приводить в движение гравюру. Творчество Алексеева можно назвать мощным узлом, куда вплетается авангардистский экспериментаторский заряд начала века, особая эстетика постимпрессионизма, сюрреалистические приемы и глубокое «вчувствование» в литературный образ. В этом смысле его традиция подхвачена Юрием Норштейном и Александром Петровым — единственными проводниками творчества великого русского графика, почти неизвестного в России.
"Российская газета" - Федеральный выпуск №5567 (191) 30.08.2011, 00:06
На иголках Жанна Васильева В рамках фестиваля "Коллекции", который проводит Государственный центр современного искусства, в Литературном музее показывают книжную графику блистательного русского аниматора Александра Алексеева из собрания Бориса Фридмана. Здесь же можно увидеть и пять анимационных фильмов: от 8-минутной "Ночи на Лысой горе" (1933), над которой Алексеев работал почти два года, до прощальной 6-минутной ленты "Три темы" (1980), законченной незадолго до смерти. К выставке издательство "Вита Нова" выпустило расширенный каталог "Конструктор мерцающих форм" в сопровождении DVD с документальным фильмом о художнике. Фильмы Александра Алексеева, которого Тим Бёртон называет своим учителем и который известен как изобретатель одной из самых оригинальных мультипликационных техник - "игольчатого экрана", в России впервые показал в середине 1990-х Наум Клейман в Музее кино. А сегодня в Литературном музее можно оценить масштаб сделанного Алексеевым в книжной графике. Среди книг, к которым он создал гравюры, литографии, офорты, - практически весь золотой фонд русской классики. От "Повестей Белкина" до "Братьев Карамазовых" и "Анны Карениной", от "Слова о Полку Игореве" до "Доктора Живаго"... Плюс он иллюстрировал сказки Гофмана и Андерсена, новеллы По, произведения Андре Моруа, Жана Жироду, Леона-Поля Фарга... В общей сложности во Франции вышло около 50 библиофильских изданий с графикой Алексеева. Больше, чем у любого другого русского художника в Париже. Но дело, конечно, не в количестве. Для Алексеева, похоже, границы между разными искусствами были не принципиальны. По крайней мере, игольчатый экран он использовал для создания иллюстраций к "Доктору Живаго", а "Ночь на Лысой горе" называл "ожившей гравюрой". Не говоря уж о том, что три из пяти его фильмов вдохновлены музыкой Мусоргского. Этот "серфинг" между разными медиа - музыкой, кинематографом, гравюрой, литературой - потребовал от художника выработки собственной техники. "Существует связь между техническим приемом и творческой манерой индивида. И тот, кто хочет выразить себя и думать по-своему, должен найти для себя свою собственную технику", - написал он в 1929. Алексеев нашел... иголку. Иголка - это боль укола и точность стежка, это защита от нападения и способ соединения кусков в единую плоть одежды - "вторую кожу". Впрочем, сам он сравнивал игольчатый экран с барельефом. Эта техника была настолько связана с личным способом высказывания, что художник отказался от предложения использовать ее для создания рекламных роликов. Тем показательнее, что для работы над романом Пастернака он выбрал именно ее. Художник признался однажды, что после чтения "Доктора Живаго" чувствует так, словно нашел старшего брата. Алексеев покинул Россию в 20 лет, устроившись то ли матросом, то ли кочегаром на последний пароход, уходящий из Владивостока в Египет. За спиной остался кадетский корпус, сгинувшие в лихолетье два старших брата, мать, оставшаяся одна в Петрограде, и уроки живописи в Школе искусств у Давида Бурлюка в Уфе... Бурлюк и дал Александру рекомендательное письмо к Судейкину в Париж, когда стало ясно, что молодому человеку оставаться в стране смертельно опасно. С этим письмом он и явился к Судейкину: буквально с корабля на бал. Вместе с Судейкиным он участвует в оформлении Дягилевских балетов, спектаклей "Летучей мыши" и театра Питоева... Казалось, что Алексеев, в совершенстве владевший французским, английским, немецким, органично и легко вошел в культурную среду чужой страны. Он дружил с Андре Мальро, Филиппом Супо, переводчиком на французский "Слова о полку Игореве". В начале 1950-х он становится членом Французской киноакадемии. Тогда же получает дипломы за свои фильмы на Венецианской биеннале. Но легкость эта была обманчива. Его дочь Светлана Алексеева-Рокуэлл вспоминает, что, когда они в 1940 году уехали из оккупированной Франции в США, отец сказал ей: "Скучаешь по Парижу? Ну, тогда возьми лист бумаги и нарисуй дом на нашей улице". Только тогда она поняла, почему отец проводил часы за рисованием в мельчайших подробностях той части Петербурга, где он вырос. Его фильмы и гравюры стали его личным способом невозможного путешествия на родину. Серфингом во времени через границы и страны, для которого он сконструировал свой ковер-самолет - колючий экран, воплощение боли и прорыва за границы реальности.
Газета "Коммерсантъ", №160 (4701), 30.08.2011
Бой с тенями Выставка графика В Литературном музее в Трубниковском переулке в рамках V Фестиваля коллекций современного искусства ГЦСИ открылась выставка "Конструктор мерцающих форм. Книжная графика Александра Алексеева из собрания Бориса Фридмана". Вторая выставка выдающегося художника, мультипликатора и иллюстратора в Москве (первая состоялась в 1995-м в Музее кино) приурочена к 110-летию со дня его рождения. Рассказывает АННА ТОЛСТОВА. Знаменитый французский художник Alexandre Alexeieff (1901-1982) подобно многим "русским парижанам" начал возвращаться на родину в перестроечные годы. Вначале как пионер экспериментальной анимации, изобретатель игольчатого экрана, с которого сходили завораживающие, похожие на оживший офорт фильмы-гротески — иллюстрации к любимой им русской классике, к Гоголю ("Нос") и Мусоргскому ("Ночь на Лысой горе", "Картинки с выставки", "Три темы"). И в этом амплуа он, произведший огромное впечатление на таких разных мастеров анимации, как Норман Макларен, Тим Бертон и Юрий Норштейн, более известен в мире. В качестве художника книги — с камерными выставками графики — Алексеев пришел чуть позже, и, возможно, поэтому его иллюстрации сейчас воспринимаются как неосуществленные фильмы. Сам же он свои анимационные картины звал "оживленной гравюрой" и запатентованный в начале 1930-х игольчатый экран, каждый кадр на котором получался в результате ювелирно-кропотливой работы с пятьюстами тысячами булавок, дававших разные линии-тени в зависимости от длины и угла освещения, воспринимал как род офортной доски. Выставка, сделанная стараниями Бориса Фридмана, обладателя крупнейшей в России коллекции livre d`artiste, в которую входит и одно из самых больших собраний алексеевских иллюстраций и книг, сводит воедино обе ипостаси художника. Один зал отдан его фильмам, остальные — книжной графике, издано нечто вроде каталога-резонне со статьями кино- и искусствоведов, славистов, эссе Юрия Норштейна, воспоминаниями Михаила Шемякина и приложением нового фильма о художнике "Сны об Альфеони" Владимира Непевного. Можно сказать, к 110-му юбилею Александр Алексеев вернулся окончательно. Центром выставки стал зал с литографиями к "Братьям Карамазовым", выпущенным легендарным парижским издательством "Плеяда" в 1929 году и принесшим молодому художнику, ученику и подмастерью Сергея Судейкина, начинающему иллюстратору и начинающему сценографу, работавшему с Сергеем Дягилевым, Жоржем Питоевым и Федором Комиссаржевским, славу. Статистика утверждает, что в "русском Париже" Алексеев прочно удерживал первенство по числу проиллюстрированных им библиофильских изданий. Глядя на мрачные дымчатые листы "Братьев Карамазовых", по которым мечутся, будто в дурном сне, полоумные и одержимые герои, доходящие во всем — в страсти и ярости, в разврате и пьянстве, в азарте и смирении — до самой сути, понимаешь, что недаром именно Алексеев стал в глазах французов патентованным знатоком загадочной русской души. За плечами 28-летнего иллюстратора Достоевского был богатый жизненный опыт и драматическая семейная история.
Впрочем, не стоит впадать в наивный биографизм: он был чуток к чужому тексту, бережно вчитываясь в каждую строку Пушкина, Гоголя, Достоевского, Пастернака — именно Алексеев первым проиллюстрировал "Доктора Живаго", в 1959-м, с помощью игольчатого экрана. Борис Фридман считает графику Александра Алексеева промежуточным звеном между книгой художника и иллюстрацией: в отличие от Пикассо, Матисса и прочих мэтров livre d`artiste, он внимателен к литературному источнику, но кинематографической тотальностью перевода слова в изображение превосходит любого иллюстратора. При этом трудно не заметить, что из всей русской литературы он с особым удовольствием выбирает словно бы один текст с одной характерной интонацией: "Пиковая дама", "Записки сумасшедшего", "Записки из подполья", "Игрок". Андерсен, Гофман, Эдгар По — в алексеевском исполнении они невольно становятся частью этой гоголевско-достоевской фантасмагории. Даже столь разные техники, как офорт, акватинта, ксилография и литография, под его рукой становятся похожими друг на друга, превращаясь в одно идеальное средство для экспрессионистского рассказа об этой вселенской бесовщине. Конечно, в Литературном музее Алексеев показан во всем многообразии: вот беззаботное ар-деко в иллюстрациях к "Путешествиям в страну искусстводелов" его друга Андре Моруа, вот блестящие "скифские" стилизации в "Слове о полку Игореве", переведенном на французский другим его другом, Филиппом Супо. Но от выставки в целом остается стойкое послевкусие: Александр Алексеев — это сумрачный, полный гротескных теней и призраков мир вечной русской карамазовщины.
Сюжет телеканала "Вести-24" об открытии выставки графики Александра Алексеева смотрите по ссылке: http://www.vesti.ru/only_video.html?vid=357437 Текст репортажа вы можете прочитать здесь.
«Конструктор мерцающих форм», изобретатель игольчатого экрана, Гюстав Доре XX века - Александр Алексеев - новатор в книжной графике и анимации. Самоучка, обогативший арсенал техник гравюры, Алексеев стал одним из самых тонких интерпретаторов русской литературы в искусстве книжной иллюстрации. Впрочем, все, кто хоть раз видели его работы, отказываются считать их иллюстрацией. Сегодня в Литературном музее открывается выставка работ Алексеева из коллекции Бориса Фридмана. Рассказывают «Новости культуры».
От гравюры Александр Алексеев постепенно перешел к анимированной гравюре, от книги к фильму. Его фильмы – камень основания традиции, подхваченной Юрием Норштейном и Александром Петровым - классика светотеневой анимации. Видеосюжет доступен по ссылке: http://www.tvkultura.ru/video.html?id=283306
Сюжет китайского информационного агентства Синьхуа Ван Пин о выставке «Русские народные картинки, сказки и забавные листы. Из собрания ГЛМ» Видеорепортаж можно увидеть по ссылке: http://news.xinhuanet.com/video/2011-05/19/c_121435937.htm с 17:05 до 17:29. Кроме того, доступен текст (на китайском) и фоторепортаж.
Как появилось на Руси первое средство массовой информации? Об этом рассказывает экспозиция «Русские народные картинки, сказки и забавные листы» в Государственном литературном музее. Кто такие Бова-Королевич и Кот Казанский, почему Яга-Баба на свинье едет, а по улицам слона водят – об этом можно узнать на выставке. А для юных посетителей сотрудники музея проведут лекции и мастер-классы по истории древнерусского комикса. Рассказывают«Новости культуры».
Это искусство начиналось в XVII веке с религиозной тематики. Аналоги таких картинок разносили по городам странствующие торговцы. Они были весьма недороги, доступны даже крепостным. Как утверждает хранитель фонда лубка Нателла Топурия, лубок можно сравнить с современным комиксом – то же соединение лаконичного текста и «читающегося» изображения». Что, в течение долгого времени, позволяло лубку играть и роль «средства массовой информации».
«Самый ранний лубок делался сначала на доске, потом печатался на бумаге. Позже появляется медная доска. В середине XIX века на смену ему приходит литография. Как раз все эти этапы здесь представлены», - говорит Нателла Топурия.
Похожие изображения были довольно популярны и в соседних Польше и Финляндии. Но там они «рассказывали» о народных обычаях. Темы русского лубка не настолько «нейтральны».
Этот лубок XVII века – одна из первых художественных политических сатир на Руси. Здесь «мыши кота погребают». Мыши – это народ, недовольный реформами царя Петра Первого, в частности, введенной им табели о рангах. Именно поэтому, каждый из грызунов, тащащих на себе кота-царя, пронумерован.
Другой популярный лубок того времени – «Баба Яга на Кота идет». Баба Яга здесь – Императрица Екатерина Великая. С одним уточнением – не в качестве «злой ведьмы», как привыкли полагать наши современники, а в образе всеведущей и всемогущей силы. Позднее, деревянные комиксы на Руси служили иллюстрациями к песням и басням. Сегодня лучшее из 11 тысяч лубков – а это самая внушительная в мире коллекция – представлено широкой публике. Причем всех возрастов – экспонаты специально разместили на уровне детского роста.
Новости культуры
11:17 18.05.11 Портретная галерея Ивана Пархоменко в Литературном музее Русский художник Иван Пархоменко считал для себя очень важным создать портретную галерею русских писателей. Причем так, чтобы без всяких художественных изысков показать того или иного человека именно таким, каким он был в жизни. Бунин и Чуковский. Блок и Толстой… В Литературном музее открылась выставка где представлены около 70 работ из той уникальной портретной галереи. Рассказывают «Новости культуры». Более четырех десятилетий портреты хранились в запасниках литературного музея. К этой выставке полотна отреставрировали – труд занял почти шесть лет. В мастерской Ивана Пархоменко побывали литераторы самых разных эстетических и политических взглядов. После революции мастеру пришлось следовать принципиально иной концепции. Иван Пархоменко стал официальным портретистом кремлевской элиты.
Выпуск №15 (6318) (2011-04-20)http://www.lgz.ru/article/15874/
Библиоман. Книжная дюжина «Взгляд на русскую литературу»
Выставка открыта до 17июня 2011года.
Борис Жутовский «Славные словом»,
|
- Главная
- История
- Филиалы музея
- Виртуальный музей
- Пресса о музее
- Спонсоры
- Коллекции
- Контакты
- Живопись
- Коллекция книг
- Коллекция фотографий и негативов
- Коллекция печатной графики
- Коллекция оригинальной графики
- Коллекция мемориальных предметов русских литераторов
- Коллекция предметов декоративно-прикладного искусства
- Коллекция Окон ТАСС
- Коллекция афиш
- Коллекция лубков ГЛМ
- Коллекция плакатов
Аудиоверсия программы
Выставка к 200-летию со дня рождения В.Г. Белинского в Государственном литературном музее на Петровке, 28