Василий Шукшин
Иван Попов
Из дневника художника

Мемуары троюродного брата В. Шукшина по линии матери - Ивана Петровича Попова (1926-2007) - написаны после смерти Василия Макаровича. Более того - именно растиражированные публичные воспоминания многочисленных близких и не очень «знакомцев» Шукшина подвигли его на этот труд. Но по форме, по степени откровенности перед самим собой воспоминания И. Попова - это дневник. Дневники обычно пишутся для себя. Тем они честнее, непосредственнее, тем интереснее читать их...

Дневник И. Попова - это рассказ о судьбе целого поколения от довоенных сельских детских игр до взрослой жизни, когда один - признанный художник, второй - актер, кинорежиссер, писатель... Их переписка, дружба, обретенная не сразу, понимание друг друга почти с полуслова - все давалось с трудом, эти записи дают понять, через что пришлось им пройти, чтобы утвердиться в своих истинах...

Иван Петрович стал профессиональным художником, после учебы в Киевском художественном институте и работы в Донецке в начале 60-х годов поселился в Новосибирске.

Музейная коллекция И. Попова включает живописные полотна и графику, переписку с В. Шукшиным, личные вещи. Незадолго до кончины художник передал музею свою рукопись воспоминаний о брате, над которой работал последние годы с надеждой, что воспоминания будут изданы полностью. Ее отдельные главы предлагаем вниманию читателей.

СУЗДАЛЬ - ВЛАДИМИР

Странные люди

Мне предстояла студенческая летняя акварельная практика в Суздале. Меня все-таки уговорили работать на архитектурном факультете строительного института. Смутно представлял себе эту практику. Студенты-архитекторы должны были изучать древние памятники (церкви) в Суздале, а как соединить живопись с точным отображением этих памятников?

В Москве проездом зашел повидаться к Василию на Свиблово. Посмотреть, что и как у него, давно не виделись. Дверь открыла Лида, заметно пополневшая.

- Проходи... А Вася во Владимире, в киноэкспедиции. Снимает фильм «Странные люди».

Ну вот, а я этого не знал. Объяснил Лиде, какими судьбами я здесь.

- А я еду со студентами в Суздаль. На летнюю практику...

Вот это да! - подумалось: расстояние от Владимира до Суздаля всего 12 километров.

В Суздале меня с напарником поселили в маленькой городской гостинице. А наших студентов, пятьдесят человек, в Спасо-Евфимиевом монастыре. Этот монастырь имел традиционно дурную славу, здесь раньше находилась тюрьма. В книге-спутнике о Суздале читаем: «В 1767 году на славное имя Суздаля падает черная тень: в Спасо-Евфимиевом монастыре организуется центральная тюрьма для духовных и политических преступников - страшная пожизненная могила для вольнодумцев». А в советское время там же находится тюрьма для преступников-малолеток...

Но наши студенты освоились и, узнав все и вся, не унывали. Сразу с первых дней набросились на многочисленные храмы, писали, рисовали, а вечером был всеобщий просмотр и обсуждение каждого этюда. Питались в местной столовой и на дешевом местном рынке. Постепенно жизнь в Суздале мне начала даже чем-то нравиться. Общение со студентами, возвращение к технике акварели... после мощных киевских акварелей Шовкуненко, и мы, его ученики, когда-то пробовали себя в этой технике...

Однажды после этюдов со студентами я прилег у себя в гостинице и задремал. Как вдруг дверь без стука открылась, смотрю, в дверях стоит Василий и говорит:

- Ваня, ты как здесь?

Фраза явно обдуманная заранее, а у него была такая привычка - говорить заранее обдуманными фразами. Обнялись, поудивлялись, - такой вот казус или случай, называй как хочешь, но жизнь богата на такие сюрпризы.

Оказывается, он приехал с киногруппой выбирать места для съемок городских эпизодов в своем фильме.

- Давай, собирайся. Пойдем повыбираем крылечки, подворотни, лестницы...

Внизу уже стояла синяя знакомая машина с надписью «Киносъемочная». Там же главный оператор. Долго мы ходили по городу, Василий восторгался памятниками, дивился соразмерностью их пропорций. И, вспоминая все это, думается, он написал великолепный рассказ «Мастер» про нашу якобы талицкую церковь, которая спряталась за косогором от праздного взора, и только тому, кто шел к ней, она являлась вся сразу... Вот так и человек, если он настоящий, с большим содержанием добра и воли, - не выказывает зря всех своих достоинств, до поры до времени... Древний городок этот и отразил Василий в своем рассказе, с очень глубокой мыслью обращаясь к тому предку-мастеру, создавшему такую красоту: «Милый, дорогой человек!.. Не знаешь, что и сказать тебе - туда, в твою черную жуткую тьму небытия, - не услышишь. Да и что тут скажешь?» Теперь эта фраза звучит как пророческая...

Под вечер, уже уставшие, мы захотели где-нибудь пообедать. Нашли «Монастырский погребок», там была и уха, и севрюга заливная, и прочие лакомства. Василий к тому времени ничего, кроме минеральной, не употреблял, но своим сказал, дескать, на меня внимания не обращайте. На прощание он взял с меня слово, что я обязательно выберусь к нему в киногруппу погостить.

Правда, попал я туда нескоро. Потому что мой напарник не согласился подменить меня и поработать с моими студентами. Начал качать свои права, хотя накануне сам ездил в Москву по своим делишкам. Но, наконец, он еле-еле «смилостивился»...

В гостинице во Владимире, где остановилась киногруппа, я застал только администрацию. Они как раз собирались ехать в деревню, где в это время работали все остальные. На «УАЗике» мы долго кружили по проселочным дорогам. Василия застали на съемке эпизода «У шалаша». Увидев меня, он обрадовался:

- О, братка приехал!

Поздоровались. В это время в шалаше разыгрывалась какая-то сцена, которая в фильм потом не вошла.

Когда мы вернулись в гостиницу, Василий поставил, вернее сказать, приказал поставить в своем узком гостиничном номере раскладушку для меня и предупредил, к моему удивлению, чтобы я нигде никому ничего не рассказывал.

- Что-то я стал замечать, - сказал он, - что за мной следят. Обилие корреспондентов всех мастей, задают каверзные вопросы, чтоб сшибить меня на какую-нибудь провокацию. А может, это связано с «Разиным»?.. Не знаю, что им надо...

- Ладно, - говорю, - я ненадолго.

- Нет уж, погости, мне тут тошно одному!

В этом фильме снимался и Сергей Никоненко, он тоже был в курсе дела, что «какая-то зараза» преследует «Макарыча». Не знаю, но думаю, что и другой известный актер Евгений Лебедев был посвящен в это...

Мы каждый день ездили на съемки на озеро. Долго снимали сцену рассказа Бронислава Пупкова (Евгений Лебедев). При этом оба они - и Лебедев, и Василий - плакали. Лебедев по роли, а Вася от восхищения игрой актера, и так по несколько дублей кряду.

Лебедев произносил по тексту:

- Я стрелил... - Тут длинная пауза со всхлипыванием. - Я промахнулся... - Снова слезы, и откровенная игра Броньки на своих слушателей получалась у актера одновременно и правдивой, и гротесковой.

Василий всегда объяснял очень коротко: «сливки» его идеи фильма, зачем он хочет ставить, зачем и чему посвятить. Так вот, идея и смысл его новелл «Странные люди» сводились к тому, что есть люди, которые в своих действиях со стороны нам кажутся странными - потом кто-то окрестит их «чудиками». Но их поступки - есть искренние, настоящие, что ли, как у того же Пашки Колокольникова, которого Василий ставил серьезно, ни в коем случае не хотел рассмешить публику. Но получилась, как говорили потом критики, - комедия. Василий страшно переживал,

- Ну что же тут смешного. Это мы со своими странностями и условностями смешны и нелепы.

Якобы незатейливость происходящего в его фильмах постепенно от фильма к фильму переходит все больше в трагизм: «Ваш сын и брат» - «Печки-лавочки» - «Калина красная».

Однажды утром я проснулся, Василия в номере не было. Думаю, куда бы это он ушел? Обычно он вставал и говорил:

- Пора, надо ехать.

А тут нет его. Случайно посмотрел в окно на улицу. Перед гостиницей площадь была не закатана асфальтом, а покрыта какими-то цементными квадратами. Смотрю, Василий шагает по этим квадратам, то вбок, то прямо, вымеряет что-то своими шагами. Странно было смотреть на это его занятие, честно говоря, я ничего не понял.

Через некоторое время он заходит. Я смотрю на него вопросительно. Он понял, что я видел, чем он только что занимался. Объяснил. Потом в фильме под титрами я видел эти квадраты и Васины ноги, шагающие по этим квадратам...

Или вот эпизод с каруселью, обыгранный Василием. Пригласили очень упитанных теть и дядь, посадили на детскую карусель и долго делали дубли, снимали с запасом, а в фильм вошло совсем мало. В другом фильме «Калина красная» он тоже использует карусель с подтекстом, когда дело касается свадьбы Егора Прокудина.

Были и другие выезды за те дни, что я гостил у него в киногруппе. За это время мне открывались многие секреты кинопроизводства и секреты взаимоотношений Василия с людьми, его окружавшими. Хотя мне, человеку, привыкшему к тихой работе с холстами, разобраться в этом было очень сложно. Но то, что я увидел, дало основание предположить - на такой нервной работе, как у него, человек сгорает быстро.

Вот, например, такой случай произошел на съемках какого-то незаметного эпизода. Шла репетиция. У камеры главный оператор Валерий Гинзбург. Несколько раз все проверили. Вроде бы все нормально. Василий говорит:

- Мотор!

И пошло-поехало.

- Стоп...

После паузы Василий спрашивает:

- Ну как?

Оператор спокойно, очень спокойно отвечает:

- Вон тот человек, возлежащий на солнышке, попал в кадр.

Все испорчено: пленка, время и... нервы. Василий катался по земле и чуть не плакал.

- Почему так? Откуда такое разгильдяйство? Вы думаете это так легко? Ну где ваши глаза, ваша совесть?

И долго еще он не мог прийти в себя, не мог успокоиться. К нему в таких случаях никто не подходил, знали, будет хуже. Тяжелая, изнурительная работа кино. Особенно достается главному режиссеру, оператору, актерам. Остальные, как я заметил, элементарно бьют баклуши.

Как-то под вечер, когда уже приехали со съемок, Василий вдруг предложил пройтись по городу.

- Пойдем, - сказал он, - я покажу, где я работал.

Шли долго куда-то на окраину. Очутились перед Владимирским тракторным заводом.

- Вот тут я работал.

- Кем?

- Слесарем-такелажником.

Походили кругом, посмотрели. Что он думал в этот момент? Это своего рода пройденный путь, наверное, у Васи мысли были об этом.

- О! Базарчик! Давай возьмем арбуз и «отметим» это дело! Славно!

Поздно вечером мы вернулись в гостиницу...

Однажды на берегу, где снимался эпизод рассказа Броньки Пупкова о том, как он промахнулся в Гитлера, я пошел прогуляться по берегу. Под ногами был вязкий песок. Нечаянно я пнул ногой маленький камешек. Когда я его взял и рассмотрел внимательно на ладони, у меня вспыхнуло лицо от нахлынувшей догадки. На ладони лежал кремниевый наконечник стрелы. В перерыве я показал находку Василию. Он принялся внимательно рассматривать его на своей ладони, удивлялся:

- Конечно, это оттуда... Из какого же века?.. А ты сходи в краеведческий музей и спроси.

Так я и сделал. Мне сразу же предложили продать этот наконечник, сказали, какого он века. Нет, решил я, возьму его на память, на память о съемках Васиного фильма на этой древней Владимиро-Суздальской земле.

Как-то неожиданно Василий придумал сцену Броньки Пупкова с художниками. В фильм этот эпизод не вошел, но мне запомнилась игра Лебедева.

Дело было так. По сценарию Броньке Пупкову мешали рассказывать свою «версию» то рыбаки, то художники, зашедшие «на огонек» к костру. Мне дали в пару девушку с этюдником. Актеру надо было «отправить назад» этих художников, то есть сказать деликатно, не грубить. Что только ни выделывал Евгений Лебедев перед нами: и кувыркался через голову, и подходил убеждал меня, хлопая по моей груди рукой, кстати очень больно. Находиться с ним рядом было как-то не по себе, даже жутко - так убедительно он играл. К слову сказать, одному рыбаку, Александру Саранцеву, он так засветил по спине веслом, что тот аж скорчился. Переиграл малость. Потом извинялся, знал за собой такую слабость - увлекаться, «входить в роль».

В один из ненастных дней, непригодных для съемок на свежем воздухе, Василий предложил сходить в знаменитый Успенский (Владимирский) собор.

- Там есть рублевские росписи, а если повезет, службу послушаем, - сказал он.

Действительно, на службу мы попали с самого начала. Очень долго и торжественно звучал церковный хор.

Мы обошли весь храм внутри и снаружи. Удивительное сооружение. На высоком крутом яру над Клязьмой высится легкий храм, как будто над землей летит. Чем-то это мне напомнило Киев.

Тут Василий поведал мне свою печальную попытку добиться аудиенции у Владимирского патриарха. Хотел поговорить с ним о работе.

- Но, увы, он меня не принял... - печально закончил Василий.

Время моего гостевания у Василия подходило к концу. Но еще одно событие, которое произошло в киногруппе, я не могу обойти вниманием. Все дружно собрались в двухместном номере В. Гинзбурга. Василий сел у телефона, он заказал разговор с Москвой, ожидал прибавления семейства и волновался. Вспомнилось его недавнее: «Мы скоро вас догоним...»

Всю жизнь Василий мечтал о сыне, это и понятно, хотел что-то передать, выучить...

Все в номере старались не шуметь. Напряжение возрастало. Но все равно, звонок раздался неожиданно. Василий буквально вжался в трубку, желваки позеленели, кровь схлынула с лица.

- Кто-кто? - Пауза, очень длительная. Потом молча положил трубку и сказал. - Надо же, третью девку струганул...

Кругом все взревели! Делать нечего, Василий, помню, достал из внутреннего кармана деньги и отдал Сергею Никоненко:

- На вечер.

Мы решили отпраздновать это событие здесь, в просторном номере В. Гинзбурга.

- Сегодня всем отдыхать, а молодому женскому персоналу заняться кухней. Нужно хоть как-то сварганить стол на день рождения дочери (Ольги).

С этого празднования мне запомнились «теневые представления» на пальцах. Тени от пальцев проецировались на стенку, а Сергей Никоненко комментировал их «солеными» словечками. Смешные тени-человечки двигались у него слаженно, а комментарии звучали остро. Василий сидел во главе стола, окруженный бутылками минеральной воды. А вокруг длинного стола сидела вся без исключения киногруппа. Василий чувствовал себя здесь добрым хозяином, который одинаково уважительно относился ко всем, будь то осветитель, шофер или простой плотник-постановщик. Долго еще «кипела» компания, подогреваемая спиртным, отметили появление нового человечка на славу. Помню, как смущалась за столом жена Сергея Никоненко, худенькая, миниатюрная девушка, по-моему, она тогда была еще студенткой, и наши «соленые» разговоры были непривычны для нее.

Потом, когда я уехал, с Василием приключилась беда. Осенью на съемках он нечаянно заснул на холодной земле и сильно простыл, получил двустороннее воспаление легких. Опять больница, теперь во Владимире. Поэтому городские съемки ему пришлось снимать не в Суздале, как он намечал, а уже зимой в Ялте. Это я узнал в сентябре 1968 года, будучи в Москве на II съезде Союза художников РСФСР. В то время Василий лежал еще в больнице во Владимире, и я, помню, все порывался туда съездить. Но мне у него дома сказали, что его вот-вот выпишут, и я не поехал.

НА НОВОЙ КВАРТИРЕ

 (Зима 1969 года)

Запомнилась зима эта своей невероятной стужей. Пока я ходил по инстанциям и всевозможным учреждениям, оформляя ордер на новую трехкомнатную «хрущевку», ушла уйма времени. Весь год я потерял на это оформление, но это было все-таки большое событие. Стылая, неустроенная, неряшливо покрашенная квартира показалась нам огромной. Все здесь надо было начинать сначала - ремонт, обустройство, заделку халтурных пустот у оконных рам и много чего еще. Но мы терпеливо помаленьку начали заделывать огрехи. На окнах трещал толстый слой льда. С надеждой на скорые теплые весенние дни мы ничего не стали делать с этим льдом, иначе бы могли повредить стекла.

В начале весны, проездом в Сростки, в дверях квартиры появился Василий. Снова со «скандалевичем» Вася ехал домой. Он не мог долго без родины, его сильно тянуло сюда, к матери, к сестре.

Как-то до этого он писал в письме: «И в Москве немудрено, Ваня, протухнуть. Очень уж мало людей искренних». На этот раз мы договорились съехаться в Сростках во что бы то ни стало. С этим мы с Леной и поехали провожать его в городской аэропорт. Вообще-то Василий не любил, чтобы его провожали, но на этот раз он возражать не стал. По глупости или от радости мы стали фотографироваться прямо в аэропорту моим старым «Зорким», совсем забыв, что это не положено. Нас с Ленкой забрали в милицию, а Вася пошел на посадку в тамбур-накопитель. Потом он рассказывал узнавшим его пассажирам, вот, мол, родственники решили сняться на память, а их забрали в милицию.

Лена перебрала все доводы, вот, мол, такой человек... А вы, эх вы! Но в милиции никакие объяснения не помогли нам спасти пленку, они демонстративно засветили ее. Чтоб им пусто было!..

В СРОСТКАХ

Портрет

На родину Василий любил приезжать ранней весной, когда еще нет зелени, а кое-где лежит еще «теплый» снег. Он сам хорошо об этом времени пишет в рассказах: «Еще он (Ленька) любил весну, когда она только-только подступала, но уже вовсю чувствовалась даже утрами, сердце сладко поднывало - чего-то ждалось. Весны и ждалось. И вот она наступила, та самая - нагая, раздрызганная и ласковая, обещающая земле скорое тепло, солнце...»

В другом месте он тоже сочно скажет о весне: «И пришла весна - добрая и бестолковая, как недозрелая девка».

Ранней весной, холодным маем мы с Василием оказались в Сростках, на Широком переулке, в той самой маленькой избе, где Василий когда-то сидел на сундуке и работал. Сейчас там жила моя родная тетка Прасковья, родная сестра моего отца. У нее я пока и поселился. Изба эта была недалеко от того дома, где жила теперь мать Василия.

Как-то днем я стоял под зонтом - шел снег с дождем - и писал акварель на теткином огороде. Писал Сростки с видом на Поповский остров. Снег залетал под зонт и попадал на ватман, делал забавные разводы на акварели. Так эта акварель и называлась потом на выставке «Холодный май в Сростках». В такое вот холодное утро я отправился с этюдником за Бикет (местное название горы Пикет. - Прим. С. Ф.).

На обратном пути зашел в гости к Василию. Бросился в глаза его необычно праздничный наряд. Он был в костюме, под лацканом виднелась медаль «Братьев Васильевых», из-под пиджака выглядывала водолазка табачного цвета. Встретил меня, как будто знал, что зайду...

- Ага, Вань, замерз? Проходи. - Поговорили о том о сем, и вот он садится на зеленый диванчик на фоне того темно-дымчатого ковра и говорит. - Ну, давай, пиши меня...

- Вот как, - говорю, - то ты ни в какую не соглашался позировать, то вдруг - на тебе!

- Ну я ведь не знал, как ты ко мне относишься. - Отвечает и так посматривает мне в глаза.

- Ой, Вася, неужели до сих пор не ясно, что я всегда рад твоим успехам. Не нам с тобой делить что-то. Это у нас среди живописцев, скульпторов и прочих графиков бывают раздоры...

Я сходил за чистым листом ватмана и потихоньку начал готовиться к сеансу. Василий сам приспособился в такую позу: сел на зеленый диванчик, левую руку положил на спинку, правую на колено, в пальцах - сигарета.

Мне важнее всего было «взять» голову с плечами. После карандаша я прошелся еще фломастером для контрастности и начал писать акварелью. Василий позировал терпеливо, он ушел взглядом куда-то внутрь, на лице начало проявляться одухотворенное выражение, в глазах и надбровных дугах проявились трагические черты. Несколько меня смутили глаза, они стали влажными от слез, впрочем, не обильных. У меня по спине пробежали холодные мурашки.

Согласен, чем выше у человека интеллект, тем труднее его писать. По нашей негласной договоренности, он мог отдыхать, когда захочет. Но он позировал подолгу, приговаривая, мол, ничего, давай работай.

Была у меня еще одна трудность. Он находился в тот момент в какой-то роли, и мне было видно, что он ушел куда-то очень далеко, а возвращать его оттуда в нашу повседневность мне было несподручно. Но он сам сказал:

- Давай отдохнем.

Подошел к тумбочке, выдвинул верхний ящичек и достал оттуда зажатый в кулаке... разжал, и на ладони я увидел орден Трудового Красного Знамени.

- Вот чем меня пожаловали, - сказал и медленно положил обратно в ящичек.

Впоследствии я не видел, чтоб он его когда-нибудь носил. На мой вопрос, почему медаль «Братьев Васильевых» спрятал под лацкан, может, лучше наружу вытащить, он махнул рукой и сказал:

- А пусть его там...

Так у меня на акварели и получилось. Василий подошел к портрету и после долгой паузы сказал:

- Если будешь меня делать дальше, то я, учти, вот от кого, - и показал на стену, где висела фотография его деда Попова Сергея Федоровича.

Я спросил его, позировал ли он кому-нибудь еще.

- Да нет, вроде... Правда, для дружеского шаржа Инину. Больше никому...

Между тем сеанс наш продолжался. Он понимал, что это дело долгое, утомительное. Вскоре в дверь постучали, и вошла заведующая библиотекой Дарья Ильинична, впоследствии активный организатор Васиного музея. Пришлось сделать еще один перерыв.

Дело в том, что Василия часто просили где-нибудь выступить - то в школе, то в клубе. Выступать он не любил, мучился. Да и опасался своих земляков, могли «подсунуть какую-нибудь гадость», задать каверзные вопросы. Они же знали Васю еще несмышленым мальчишкой.

Но Дарье Ильиничне Василий не мог отказать, и она ушла довольная. К этому времени на кухне Мария Сергеевна поджарила картошку и пригласила нас пообедать. Она постоянно откармливала Василия, когда он приезжал в Сростки, - то куренка сварит, то мясца где-нибудь раздобудет. Василий, приезжая домой, сразу же начинал поправляться. За лето он уже выглядел вполне окрепшим и уезжал в Москву, как на Голгофу.

Я возвращался от Васи с готовым первым натуральным портретом, но и с тревожной мыслью: «Почему он так сказал - если меня будешь делать дальше...» Неужели чувствовал, что долго не проживет? Вроде бы не было таких предпосылок.

На несколько дней я углубился в работу. У сростинского парторга совхоза выпросил комнатушку-мастерскую за Чуйским трактом на автобазе. Лето предстояло замечательным - еще бы! - поработать у себя на родине! Чего еще желать?..

«ТРИНАДЦАТЬ РАЗБОЙНИКОВ...»

А погода между тем как сдурела: холодное лето, дождь, слякоть. Как-то сижу в своей комнатушке, в дверь постучали, входит Василий и сходу говорит:

- Чего не показываешься? Заработался? Ну не так уж, наверное, и погода действует... Вот-вот... Покажи, что наделал за это время. Мало, в общем-то.

Тут он мне прочитал вдруг такую лекцию о религии, о христианстве... К чему бы? Непонятно. Но говорил он долго и интересно, а потом предложил:

- Давай смотаемся завтра в Бийск. Погода все равно вдохновения не дает. Просто прогуляемся.

- Ну что ж, давай съездим...

- Вот и Наташу возьмем...

На следующий день вышли на Чуйский тракт к чайной, и нас подхватил горно-алтайский автобус. В Бийске вышли у маленького, уютного краеведческого музея, оказавшегося в нелепом положении с постройкой моста через Бию. Что делать, был он, этот наш город, не лишен своих недостатков и бед.

Зашли в местный универмаг. У прилавка Вася с сестрой долго о чем-то рассуждали. Как-то неожиданно вдруг у Василия под мышкой оказался сборник пластинок Шаляпина, а в руке проигрыватель. Так вот зачем ему понадобился город! Теперь он будет долго слушать «Тринадцать разбойников», которых использовал у себя в фильме «Странные люди». Здесь же, на обратном пути, когда мы въехали на мост через Бию, я потихоньку от Наташи спросил у Василия, где они переправлялись по льду с телом Саши Зиновьева. Он показал мне место чуть выше по течению напротив лодочной станции.

- А вон, за крутым яром - автомобильный техникум. Там я учился... Ага, сподобился...

Что было, то было. Да и куда было деваться в те годы, когда особо пристроиться было некуда. Война была. Я этого ничего тогда не знал, а он мне особо не рассказывал о своих скитаниях. Молчал. Уже позднее я узнал, что в 1947 году он ушел из Сросток, добрался до Новосибирска, а затем до Москвы, Калуги, Владимира... Затем флот...

Ночью, сквозь сон я услышал мелодию и пение Шаляпина о тринадцати разбойниках. Он работал ночами, окно его комнаты выходило на Бикет, звук ударялся о гору и отражался на село. Будоражил ли он жителей этой песней? Не знаю. Но я слышал Шаляпина очень отчетливо.

Утром я спросил его:

- Вася, это ты заводил пластинку Шаляпина?

А он очень радовался своей выдумке, наслаждался мощной мелодией и не раз, и не два заводил ее снова и снова:

- Да, это я заводил!

- Я так и понял. Больше ведь некому.

Еще бы, такая мелодия и такие слова: «Господу богу помолимся... много он кровушки пролил... православных христиан...» Конечно, это был тогда вызов властям, тема русского бунта, тема Разина. Можно только догадываться, он тогда писал роман о нем...

ВАСИЛИЙ И ДЕТИ

Портрет маслом

Я привез сына Андрюшку из города в Сростки, поставил раскладушку. Теперь мне стало веселей. У соседки стал брать молоко, рядом была чайная. Все хорошо обустроилось, и мы с Андрюшкой наслаждались деревенским покоем. Сразу за крыльцом начинались поля, целыми днями Андрюшка стучал об стенку футбольным мячом.

А тут еще радость, Василий согласился позировать для большого портрета маслом. От его дома до моей автобазы-мастерской - совсем недалеко, он с удовольствием ходил туда ко мне. Он опять сам принимал позу - встал у стенки, правая рука за спиной, в левой руке неизменная сигарета. Поза, как он выразился, - писательская.

У меня не было даже и мысли переделать позу, знал, он любит все естественное, в конце концов, он сам - режиссер. Каждый день часа по два, по три - это не так уж и утомительно - работали над портретом. В эти же дни вместе посещали кинотеатр, ходили на рыбалку - теплые дружеские отношения, и на душе было тепло.

Однажды Василий пришел за нами на просмотр кинофильма «У озера». По иронии судьбы кинотеатр построили на том месте, где стоял крестовый дом деда Василия - Попова Сергея Федоровича. Я хорошо помню этот дом, мы бывали там с Василием. Дом был еще крепкий, но вот... снесли его и построили кинотеатр «Катунь».

Мы шли по селу втроем. Вечерние Сростки, все до боли знакомое. Тот же запах вечернего неба. Вот только не было в нашем детстве здесь асфальта и электричества. В кинотеатре Василию устроили торжество. Пионеры в галстуках с горнами и барабанами выстроились в ряд. Вызвали выступать Василия, он, немного смущаясь, рассказал о съемках этого фильма на Байкале. Потом, как обычно, - вопросы. Вася отвечал. В общем, все прошло нормально.

На просмотр пришли мать Василия, сестра, почти все его тетки, другая родня. Забавно было наблюдать, как мой маленький Андрюшка сидел рядом с дядей Васей и, когда увидел его на экране, он тут же заерзал и стал смотреть то на дядю Васю, то на экран. Очевидно, не совсем понимал, что происходит. Сережа и Надя - Васины племянники были уже повзрослее, и все воспринимали поспокойнее.

После кино Вася пообещал, что завтра все ребятишки - Надя, Сережа, Андрюшка - пойдут с нами в поход на Монахову гору, что за рекой Катунью. Еще пообещал, что оттуда, с горы - очень далеко видно вокруг, и вообще, - там интересно. Но на следующий день он, видимо, долго проработав ночью, не смог утром проснуться. Мы с ребятишками и с Наташей пришли к дому, вышла Мария Сергеевна и сказала, что он работал очень долго и сейчас спит. Понурые ребятишки остались недовольны, и мы с Наташей, как смогли, успокоили их, что в следующий раз дядя Вася обязательно выполнит свое обещание. И правда, уже после обеда он появился у нас на автобазе и предложил пойти сегодня порыбачить на Федуловку, там водятся «щурята», а у него «на чердаке есть бредешок». Решили, что с нами пойдут Сережа и Андрейка.

Федуловка - маленькая речушка за Бикетом. Она петляет по долине и впадает в Катунь. Вода, в отличие от Катуни, в ней очень теплая, и там очень хорошо ходить с бредешком.

Мы взяли ведро. Бредешок был выкрашен в темно-синий цвет, чтобы рыба не видела. Где-то на половине речки сделали первый заход. Василий как хозяин бредешка сам шел «вглубь», хотя речка была не очень глубокой. Ребятишки с удовольствием выбирали щучек в ведро, да путались в неводе. К тому же они еще несли нашу одежду.

Так мы добрели до леса. До впадения Федуловки в Катунь оставалось еще порядочно. На уху или на хорошую сковородку мы уже наловили, чего еще надо. А вот прогулялись, впечатлений набрались изрядно.

Обратно возвращались, когда на село уже опускались сумерки. Кое-где в избах уже горел свет. Спускаясь с Бикета, Василий остановился, закурил, посмотрел кругом, посмотрел на наши Сростки и сказал:

- Красота-то какая, умирать не надо. - И пристально посмотрел мне в глаза, как будто говорил: «Запомни мои слова...»

Да, я все запомнил. Все, что он ни говорил, все, что ни делал, словно делал на будущее. И только потом он предложил:

- Ну, это... пойдем, рыбу-то надо сварить или пожарить...

- Нет, спасибо. Поздно...

Мы с Андрюшей отправились домой - спать. Для ребенка это было, пожалуй, большое испытание. Было видно, что Андрюшка устал.

На следующий день у нас с Василием должен был состояться очередной «сеанс», надо было «допозировать» для портрета.

В домике, где мы жили, дверь выходила прямо в поле, на поскотину, где то там, то здесь торчали столбы для выращивания хмеля. Вот на этом крылечке часто в перерывах между позированием отдыхал Василий. Сидел. Молча смотрел вдаль. Думал...

Портрет шел к завершению. Однажды он посмотрел на свое изображение и сказал:

- А назови его «Портрет писателя».

Так он и числится теперь в каталоге Новосибирской картинной галереи - «Портрет писателя В. М. Шукшина. 1969 г. х/м. 119х80. Из обл. упр. Культуры 1971 г. Ж-715». Вот и второй натуральный портрет.

В конце августа Андрюшке нужно было собираться в школу, и мы отправились домой. А Василий еще оставался в Сростках. Сказал, что на обратном пути ему нужно будет побывать в Новосибирске по издательским делам.

Предисловие, подготовка текста и публикация

Сергея ФИЛАТОВА